Усмехнувшись, шейдер кинул трусики мне. Я торопливо надела их.
– М-м-м, – не удержался от комментария Кессель. – Они смотрятся на тебе даже лучше, чем я предполагал.
Я вскинулась, поднимая голову, и едкий ответ, готовый сорваться с губ, застрял в горле. Взгляд шейдера, вызывающе непристойный, отозвался внутри вспышкой возбуждения. Во рту пересохло, а между ног, напротив, стало мокро. Я мучительно сглотнула вязкую слюну и плотнее стиснула колени.
Словно в насмешку, Кессель медленно – нарочито медленно – скользнул языком по губам. Мой шейд отозвался на его движение горячей волной разгорающейся страсти. Будто и не было недавней близости, унявшей внутренний голод. Будто я все еще остро нуждалась в Кесселе – его сильных руках, подхватывающих под ягодицы и прижимающих к твердому телу, его жарких губах, сминающих в страстном поцелуе, его…
Шисс!
Усилием воли я отогнала порочные образы, которые рисовало разыгравшееся воображение, и заставила себя успокоиться. Шейд внутри разочарованно заворочался, но я не позволила второй сущности взять верх. Я уже насытила его вчера – так что же еще ему надо? Я больше не собиралась потакать минутной слабости, отдаваясь на волю инстинктов. Отдаваясь…
Нет, хватит.
Хавьер, наблюдавший за моей внутренней борьбой, тихо фыркнул.
– Отрицание инстинктов… – Он сощурился и едва заметно наморщил нос, словно принюхиваясь. – Должно причинять определенные неудобства. Как ты справляешься?
– Как все нормальные цивилизованные шейдеры… – Я дернулась, борясь с желанием скрестить руки на груди, чтобы защититься от неприятных вопросов. Под пристальным взглядом Кесселя было неуютно. Не придумав ничего лучше, я нервно сцепила пальцы в замок за спиной. – Блокираторы.
– Блокираторы – временная мера, – спокойно парировал шейдер. – Есть периоды, когда их действие ослабевает. Или шейд выжигает их полностью. Как сейчас.
Я до последнего надеялась, что он не скажет этого вслух, но нет – Кессель был слишком прямым, слишком неудобным, неуютным и острым для того, чтобы промолчать. Зачем, когда можно разорвать мою отлаженную, отработанную до автоматизма жизнь в клочья одним своим присутствием, одним своим наличием.
Я спасла его – но теперь расплачивалась за это сама.
– Тогда надо просто потерпеть, – стиснула я зубы. – Как сейчас.
Шейдер нахмурился, качнул головой. Я ощутила почти противоестественное упрямое удовлетворение. Мне не нравилась тема, ему, вероятно, не нравились ответы. Все было честно.
Где-то там, под тонким слоем цивилизованности наши хищные сущности рычали и рвались из своих клеток. Где-то там, в мире вольных шейдеров, его мире, где правили лишь инстинкты, я уже была на его большом столе – футболка разодрана, ноги бесстыдно разведены, глаза горят голодным темным огнем. Где-то там я задыхалась от неудовлетворенного желания.
Но здесь я стояла перед ним, сцепив руки в замок за спиной, не поддаваясь навязанным второй сущностью желаниям.
И очень хотела, чтобы он принял мой выбор.
– Не пытайся отвлечь меня своими шейдовскими штучками и не уходи от ответа, – холодно проговорила я. – Ты так и не рассказал про того манна, Рамона. Кто он?
– Солана, – произнес Кессель без тени насмешки. – Совсем недавно я спрашивал тебя, хочешь ли ты быть частью нашего мира, и ты ответила «нет». Ты сказала, что не собираешься в это лезть. А сейчас снова задаешь вопросы.
– Это другая ситуация, – возразила я. – Все изменилось.
Шейдер посмотрел на меня неожиданно серьезно и мрачно.
– Уверена? – Я кивнула. – Тогда задумайся вот о чем, мелочь. Когда происходит нечто глубоко травмирующее нас, иногда бывает так, что нам трудно с этим справиться. Трудно смириться. И тогда наша собственная психика включает уникальный механизм, заложенный в нее самой природой, – забывание. Потому что она не может иначе. Потому что мы не можем справиться иначе. И подумай, Сола, может, если ты ничего не помнишь – это и есть именно то, что тебе нужно? Не помнить. Может, ты сама хотела все забыть. И нужно ли вспоминать, если это не принесет ничего, кроме новой боли?
Я ни в чем не была уверена. Но точно знала – с меня довольно. Я долго терпела отговорки матери, оскорбительные и унизительные выпады Ли Эббота, позволявшего себе открыто называть моего отца трусом, бесполезным слюнтяем и шейдеровским выродком. Но больше я терпеть не собиралась. Я должна была узнать правду, какой бы она ни была.
Если для этого надо было выслушать убийц, я была готова.
– Кем был этот манн, Кессель, и откуда он знал моего отца?
Встретив мой злой решительный взгляд, шейдер коротко усмехнулся.