Но больше всего она рассказывала о своем сыне Ури, яростно стуча ножом, чтобы подчеркнуть свое разочарование.
— Парень высокий и красивый, как отец, и так думаю не только я. Увидишь сама. И все девицы по нему с ума сходят. Он мог бы сделать хороший выбор, а выбрал девушку из бедной семьи, родом из Туниса или Марокко, — по мне все едино. Говорят, это разные страны, но я не вижу разницы. Она смуглая, как арабка. А сын вдруг стал религиозным, потому что ее семья очень строго придерживается традиций. Девице по этой причине даже дали освобождение от армии. Ури говорит, она хотела служить, но отец не пустил. Возможно. По крайней мере, она уважает мнение собственных родителей больше, чем Ури — своих. Теперь он даже молится каждое утро и надевает филактерии. Как это могло случиться? Он же воспитывался в просвещенной семье!
— Мой Дэвид молится каждое утро.
— Даже сейчас? Мне казалось, ты говорила…
— Он собирается сменить профессию, но не религию, — сказала Мириам.
— Ну, раввин и должен молиться, это его работа. А сейчас он, наверное, делает это просто по привычке.
Ясно было, что пример ребе для нее не указ.
— А когда сын вернется из армии, он хочет вступить в религиозный киббуц. Понимаешь, что это значит? Каждый год у него будет рождаться ребенок, а сам он всю жизнь проработает на ферме.
— Ты не одобряешь жизнь в киббуце, Гиттель?
— Конечно, нет. Раньше это было полезно для страны, но сейчас времена изменились. — Увидев, что Мириам ничего не поняла, она продолжала: — Я хочу сказать, что теперь, когда страна укрепилась, это больше не нужно. Ури мог стать врачом, инженером или ученым, он такой умница…
Мириам все еще не понимала, и Гиттель нетерпеливо бросила:
— Разве странно, что мать хочет для своего сына не легкой жизни, а шанса реализовать свои способности?
Гиттель явно была раздражена, и Мириам предпочла перевести разговор на нейтральную тему.
— Ты думаешь, он сегодня приведет эту девушку?
— Вчера я говорила с ним по телефону, и он сказал, что ее отец против. Якобы это неприлично. Представляешь, какое у нее воспитание? Восточные люди все такие.
— А ты не хочешь ее увидеть?
— Не горю желанием.
Рано вечером ребе отправился в синагогу, а когда вернулся, на столе уже горели свечи и лежали две плетеных субботних халы; рядом с тарелкой ребе стоял графин с вином и бокалы. Женщины на кухне возились с последними приготовлениями. Пока все ждали прихода Ури, ребе ходил взад-вперед по комнате и мурлыкал хасидский мотив.
— А он придет в форме? — спросил Джонатан у Гиттель.
— А в чем же?
— А ружье у него с собой?
— Он офицер и не носит ружья.
— О-о! — Джонатан был так явно разочарован, что она поспешно добавила: — У него на ремне пистолет в кобуре, он придет с ним.
Прошло четверть часа, потом половина, и Мириам заметила, что муж часто поглядывает на часы. Она собиралась спросить Гиттель, не стоит ли им сесть за стол, когда прозвенел дверной звонок, Джонатан побежал открывать, и на пороге появился Ури.
Он был таким, каким его описала мать: рослый, загорелый, уверенный в себе. Джонатана он сразил наповал — форма, ботинки, берет, а особенно пистолет в кобуре. Ури представили ребе, они обменялись рукопожатиями, а Мириам он сердечно поцеловал, спросив:
— Не возражаешь, Дэвид?
С матерью он поздоровался так, будто в последний раз видел ее час назад. Из уважения к Мириам он говорил по-английски с сильным акцентом, казалось, слова рождаются у него где-то в горле.
— Ну, весело прошла конференция на той неделе? — спросил он мать.
— Туда ездят не затем, чтобы веселиться, — укоризненно заметила она.
Они не обнялись и не поцеловались, и только жест собственницы, которым она сняла с его куртки какую-то пылинку, выдавал их родственную связь.
— А зачем же? Туда ездят, чтобы учиться? — Он продолжал дразнить мать. — Чему там тебя могут научить? — И объяснил Мириам: — Она встречается там со своими старыми друзьями — из Иерусалима, Хайфы, Тель-Авива, отовсюду. Некоторые живут с ней в одном городе, но видятся только на конференциях.
Гиттель общалась с ним довольно обыденно, ничем не выдавая своих материнских чувств, которые только что демонстрировала Мириам. Ее тон был мягко-ироничным, но когда речь заходила о подруге сына, становился саркастическим. Он отвечал спокойно и добродушно, но иногда моментально вскипал и едко отвечал на иврите, словно родной язык давал ему больше выхода эмоциям, а может, чтобы не задевать хозяйку.
— Отец не пустил ее, потому что еда здесь не кошерная? — спросила Гиттель.