Женщина сидела в оглушающей тишине, нарушаемой лишь писком какой-то автомобильной системы. Белая ткань подушки безопасности опала, выпустив едкий, горьковатый дым. В голове билась одна-единственная мысль, пульсирующая паникой и яростью:
«Моя машина. Что с моей машиной?!»
— Что это было?
Сознание отказывалось формировать четкую картину. Был какой-то глухой удар. Потом еще один, другой, более хрусткий. Что-то мелькнуло перед капотом. Животное? Крупный мусорный бак, выкатившийся на дорогу?
«О Боже… Надеюсь, это не…»
Она оборвала мысль, не дав ей оформиться. Нет. Не может быть. Это было бы слишком абсурдно, слишком… грязно. Такое не случается с ней, Ребеккой Гроссман. Такое случается с другими людьми, с теми, чьи жизни показывают в вечерних новостях.
«Просто какое-то животное. Собака. Да, точно, это была собака. Они часто выбегают здесь на дорогу.»
Такая мысль принесла слабое, искусственное успокоение. Но под ним уже росло другое чувство, холодная, эгоистичная ярость. Ярость на Скотта, который спровоцировал эту идиотскую гонку. Ярость на проклятую псину, посмевшую броситься под колеса ее идеального, любимого «жеребца». И самая главная ярость на сам автомобиль, который вдруг взял и заглох посреди дороги.
Она с силой ударила ладонью по рулю. Руки дрожали, но не от раскаяния или страха за кого-то другого. Это была дрожь от адреналина и уязвленной гордости. Вечер был испорчен. Машина оказалась разбита. Сейчас сюда приедет полиция, начнутся вопросы, протоколы, огласка. Какая унизительная помеха!
Она не смотрела в зеркало заднего вида. Ни разу. Ее мозг инстинктивно блокировал любую информацию, которая могла бы разрушить спасительную версию про «собаку». Взглянуть назад означало бы признать возможность чего-то другого, немыслимого и ужасного. А ее мир не был создан для ужасов, которые она не могла контролировать. В ее мире не имелось места трагедиям, где она, виновница, а не жертва.
Ребекка выбралась из салона. Она была в шоке, но ее действия в последующие минуты стали ключевыми для понимания ее личности. Первым делом она позвонила не в службу 911. Женщина позвонила своему мужу, доктору Питеру Гроссману, чтобы сообщить, что с ней произошла «ужасная авария».
Когда на место прибыли первые офицеры полиции, они застали ее стоящей у разбитого автомобиля. Она выглядела растерянной.
— Мэм, что случилось? — спросил один из полицейских.
Его фонарь выхватил из темноты бледное лицо женщины.
— Я не знаю, — ответила она дрожащим голосом. — Я просто ехала, и вдруг сработала моя подушка безопасности. Кажется, моя машина сломалась.
Она не сказала ни слова о детях. Ни слова о пешеходном переходе. Ни слова о том, что она, возможно, кого-то сбила. В ее вселенной существовала только она и ее поврежденный «Мерседес».
После столкновения ее автомобиль протащил тело Джейкоба по асфальту на расстояние более ста футов (свыше 30 метров). После этого тело отделилось от машины. Окончательно автомобиль Гроссман остановился примерно через четверть мили (около 400 метров) от места столкновения, когда сработала автоматическая система безопасности.
Прошло несколько часов, которые показались ей вечностью, проведенной в стерильном аду, вначале в больнице, а потом в полицейском участке. Но мир привилегий работал безотказно и быстро. Астрономическая сумма залога, внесенная без единого вопроса, распахнула перед ней двери камеры предварительного заключения. Она вышла на улицу, щурясь от света фонарей. Ее ждал Питер. В машине. Молча.
Всю дорогу до их роскошного особняка в Хидден-Хиллз они не проронили ни слова. Тишина в салоне «Бентли» была густой и звенящей, куда более страшной, чем любые крики. Это была тишина рухнувшего фасада, тишина взаимных обвинений, которые не нуждались в словах.
Войдя в дом, Ребекка не включила свет. Она на ощупь добралась до мраморной лестницы и поднялась в их спальню. Движения женщины казались механическими, как у робота. Не говоря ни слова, она начала срывать с себя одежду, ту самую, в которой ее арестовали. Блузка, брюки, туфли, все это полетело на пол, как грязная, оскверненная ветошь. Оставшись без ничего, она прошла мимо мужа, стоявшего в дверях, и направилась прямиком в ванную комнату.
Горячая вода обрушилась на нее, но не приносила облегчения. Она терла кожу до красноты, пытаясь смыть с себя не грязь, а унижение. Запах полицейского участка. Ощущение холодных наручников на запястьях. Презрительные взгляды офицеров. Это было невыносимо.