— Я помню свет на лицах моих детей, — твердо ответила женщина, глядя не на него, а на присяжных. — Этот свет я не забуду никогда.
Мейнард кивнул, будто принимая ответ, но семя сомнения уже было посеяно.
— Вы сказали, что держали за руку Закари. Какая рука это была? Левая или правая?
— Я… Я не помню точно, какая рука. Это разве имеет значение?
— Возможно. В другой руке, как я понимаю, был телефон? Вы говорили по нему?
— Нет. Я не говорила. Он просто был в руке.
— То есть, вы, находясь на переходе с четырьмя детьми, один из которых в коляске, держали в одной руке телефон, а другой, ребенка. Не отвлекало ли это ваше внимание от дороги?
Прокурор вскочил.
— Протестую! Адвокат пытается обвинить жертву!
— Снято, — сказал судья. — Мистер Мейнард, ближе к делу.
Мейнард невозмутимо продолжил, листая свои заметки.
— Миссис Искандер, вы абсолютно уверены, что первым мимо вас проехал именно черный автомобиль? Не белый? В такой панике, в сумерках, на такой скорости… Легко перепутать.
— Я видела черный. А потом я видела, как белый автомобиль убил моих сыновей, — дрогнул голос Нэнси, но не сломался.
Каждое слово давалось ей с видимым усилием, будто она вытаскивала его из самой глубины своей боли.
— Убил, миссис Искандер? Или «произошло столкновение»? Вы же не эксперт по реконструкции ДТП, верно? Вы просто мать, обезумевшая от горя, которая видела… Что-то.
Этот холодный профессионализм, это методичное препарирование ее горя было сродни повторному насилию. Он заставлял ее заново переживать кошмар, но не для установления истины, а чтобы запутать, измотать, заставить присяжных усомниться в ее словах. Но Нэнси держалась. Ее горе было ее несокрушимой броней. А Карим Искандер, супруг Нэнси, сидевший в первом ряду, не двигался. Он лишь сжимал колени под столом с такой силой, что костяшки его пальцев побелели. Он не сводил глаз с Мейнарда, и в его взгляде была вся ненависть мира.
Затем последовала битва экспертов, холодная война цифр, данных и теорий. Прокуратура вызвала доктора Аню Шарму, инженера и специалиста по анализу данных с бортовых регистраторов (EDR). На большом экране за ее спиной появилась инфографика.
— Данные с «черного ящика» «Мерседеса» миссис Гроссман абсолютно однозначны, — заявила Шарма, указывая лазерной указкой на график. — Вот точка времени, за пять секунд до удара. Скорость, 73 мили в час. Педаль акселератора нажата на 80%. Вот, за три секунды до удара.
Указка сместилась.
— Педаль выжата на 100%. Это не движение по инерции, это активный, максимальный разгон.
Прокурор Джейми Кастро медленно прошелся перед скамьей присяжных.
— Доктор Шарма, что происходит дальше?
— За 1.5 секунды до первого столкновения водитель убирает ногу с педали газа. Скорость в этот момент, 81 миля в час (130 км/ч).
— Водитель тормозит?
— Нет. Водитель не тормозит. Педаль тормоза…
Она указала на другую линию на графике.
— Нажимается лишь через 0.2 секунды после первого удара, зафиксированного датчиками.
— Итак, чтобы всем было понятно, — подытожил Кастро. — Машина разгоняется до 130 км/ч, водитель в последний момент убирает ногу с газа, врезается в ребенка, и только потом нажимает на тормоз. Эти данные могут лгать?
— EDR — это не свидетель, у которого могут быть мотивы или эмоции. Это машина, которая фиксирует факты. Данные неопровержимы.
Когда очередь дошла до защиты, Энтони Мейнард вызвал своего эксперта, доктора Майлза Кента, человека с внушительным списком регалий и еще более внушительным ценником за его услуги.
— Доктор Кент, вы согласны с тем, что эти данные «неопровержимы»? — спросил Мейнард.
— Категорически нет, — уверенно заявил Кент. — Системы EDR, особенно в условиях множественных ударов и резких изменений траектории, могут генерировать то, что мы называем «пакетными аномалиями».
— Объясните проще, доктор.
— Представьте, что компьютер автомобиля испытывает шок. Он получает столько противоречивых сигналов. Удар, срабатывание подушки безопасности, возможное боковое скольжение. Что данные могут быть записаны с ошибками. Мы не можем доверять им на 100%.