— Я находилась в панике! Я не знала, что делать! Мой муж врач, я подумала, он мне поможет…
— Поможет с чем, миссис Гроссман? С разбитой машиной? Ведь в разговоре с ним и позже в звонке в 911, который сделал он, вы ни разу не упомянули возможность того, что сбили людей. Вы говорили только: «Моя подушка безопасности сработала». Почему?
— Я была в шоке! Я не понимала, что происходит!
Она отвечала на каждый вопрос потоком слез и причитаний о собственном страхе. Это было высокомерное горе, горе человека, возмущенного не тем, что он сделал, а тем, что его посмели судить. Нарциссизм не позволял ей по-настоящему признать вину. В ее мире, даже в этот момент, в центре трагедии находилась она. Ее шок, ее страх, ее испорченный вечер, ее разбитая машина. Мальчики Искандер были лишь ужасным недоразумением, которое случилось с ней.
Судебный процесс близился к своему завершению. Защита решила разыграть свою последнюю, самую рискованную и эмоциональную карту. В один из последних дней слушаний адвокат Ребекки снова вызвал ее для дачи показаний, но на этот раз тема была совершенно иной. Речь шла не об аварии. Речь шла о ее жизни.
— Миссис Гроссман, — начал адвокат мягко, почти отеческим тоном. — Мы много говорили о событиях 29 сентября. Но я хочу, чтобы присяжные поняли, кем вы являетесь. Не могли бы вы рассказать нам о своем детстве?
Ребекка сидела, опустив глаза. Она молчала так долго, что в зале повисла напряженная тишина.
— Я… — наконец прошептала женщина. — У меня не было детства.
— Что вы имеете в виду?
Она сделала судорожный вдох.
— Мой дом никогда не был безопасным местом. Он был… Хаотичным. Моя мать… у нее были свои проблемы. Мужчины постоянно менялись. Никогда не имелось стабильности, не было защиты.
Она говорила тихо, с долгими паузами, и присяжные наклонялись вперед, чтобы расслышать слова.
— Вы подвергались насилию в детстве, миссис Гроссман? — прямо спросил адвокат.
Ребекка зарыдала. На этот раз ее слезы выглядели иначе. Не театрально, а как-то глухо, безнадежно.
— Да, — выдавила она сквозь рыдания. — Всем видам. Эмоциональному. Физическому. И… сексуальному.
В зале пронесся тихий вздох. Семья Искандер сидела неподвижно. Лицо Нэнси было непроницаемым, а Карим медленно покачал головой, не веря в цинизм происходящего.
— Можете ли вы рассказать об этом подробнее? — настойчиво, но деликатно продолжал адвокат.
— Когда мне было… Не помню, восемь или девять лет… у мамы был сожитель. Он… Он заходил в мою комнату, когда мамы не было дома. Он делал со мной вещи, которые маленький ребенок не должен даже знать. Я кричала, но никто не приходил. Мама говорила мне, что я все выдумываю, что я хочу разрушить ее счастье.
Она говорила сбивчиво, перескакивая с одного воспоминания на другое. О том, как ее избивали за малейшую провинность. О том, как ее оставляли одну на несколько дней. О постоянном чувстве страха и брошенности.
— Психологи, которых мы привлекали, — вмешался адвокат, обращаясь к присяжным, — диагностировали у миссис Гроссман тяжелую форму комплексного посттравматического стрессового расстройства. Это результат десятилетий насилия.
Он снова повернулся к Ребекке.
— Миссис Гроссман, как это расстройство влияет на вас сегодня? Как вы реагируете на шок, на ужас?
— Я отключаюсь, — ответила она, глядя в пустоту. — Это защитный механизм, который выработался еще в детстве. Когда происходит что-то невыносимо страшное, я… диссоциирую. Мой разум просто уходит. Будто это происходит не со мной, а с кем-то другим, а я смотрю кино. Я ничего не чувствую. Ни страха, ни боли. Просто пустота.
Теперь стратегия защиты стала кристально ясна.
— Вы хотите сказать, — подвел итог адвокат, — что в тот момент, после удара, в вашей машине сработал тот же механизм? Что вы диссоциировали?
— Да, — прошептала женщина. — Я не была там. Не по-настоящему. Был взрыв, хаос… и мой мозг просто выключился, как его научили делать много лет назад. Я не понимала, что произошло. Я не могла понять. Я была в том же состоянии, что и та маленькая девочка в своей комнате.
Она смотрела на присяжных. Ее лицо было мокрым от слез. Это была отчаянная попытка переписать историю: представить ее не как безжалостную убийцу, а как сломленную жертву, чья травмированная психика просто не справилась с ситуацией. Она предлагала им сделку: проявите сочувствие к ее прошлому, чтобы простить ее настоящее.