— Все, поехал чесать языком, поехал…
На лестнице раздались быстрые шаги, дернулась ручка и в дверь нервно застучали. Клейман, вставая, заметил:
— Вот неймется же ему! Ничего, сейчас моя очередь.
Он открыл дверь и в кабинет влетел Завалов. Оглядевшись, Андрюша со злостью в голосе констатировал:
— Опять жрете!
— Ужинаем, — мягко поправил его Клейман и снова запер дверь.
— А что там за тело блюет под лестницей?
— А это богатырь Пересветян, — Яреев, смеясь, показал пальцем на Хайретшина. — Он сейчас придет драться с Челубеем.
Темирзянович тут же отозвался:
— Да. Сначала я навешаю триндюлей ему, а потом примусь за вас. Чтоб не забывали те триста лет, во время которых мои предки на ваших верхом ездили!
Под дружный гогот веселый ужин продолжался дальше. Завалов не пил, так как был ответственным в ночь. Хайретшин повеселел и доставал Клеймана его дальневосточным прошлым, интересуясь погодой в Биробиджане и курсом шекеля. Тот предлагал предоставить интересующую Темирзяновича валютную информацию, но по отношению к монгольскому тугрику. Яреев доказывал, что башкиры не являются монголам родственниками. В пылу спора никто не заметил, как Завалов ушел на развод и дверь в кабинет не закрыл, поэтому появление в проеме Рудика явилось для компании полной неожиданностью.
Хайретшин грозно крикнул:
— Опять ты?!
Гацумян ласково и томно ответил:
— Я уже трезвый.
— А, — сказал Яреев, — понимаю.
Он придвинул к столу четвертый стул, усадил Гацумяна и налил ему рюмку. Тот, с благодарностью посмотрев на инспектора, выпил вместе со всеми и сообщил:
— Достал меня Хмара!
Клейман расхохотался:
— Нашел повод для хандры! Ты работаешь здесь год, а мы двадцать лет. Привыкнешь!
После того как выпили еще по одной, Рудика накрыло опять. Теперь он обвинил присутствующих в попустительстве русского царизма, проявленном в 1905 году при организации армянской резни в Азербайджане и захотел драться со всеми сразу. Хайретшин, ничего не знавший об этом прискорбном историческом факте, заявил, что трое на одного — слишком много, и поэтому с лестницы Рудика спустил один Клейман. Гацумян, громко спикировав в очередной раз, наверх решил больше не подниматься. Он встал на ноги, отряхнулся и пошел в сторону штаба, крича:
— Я — нерусская рожа! Я — нерусская рожа! И горжусь этим!
Темирзянович, прислушавшись, заметил:
— Напоминает лозунг: «Спартак — чемпион!» Надо ж было так нажраться…
Через неделю четверо сотрудников царской роты были вызваны в отделение кадров, где под расписку получили уведомления о сокращении занимаемых ими должностей. Среди них оказался и нынешний напарник Батона — Тропай. Царь, вышедший с больничного, прочитал по этому поводу перед строем речь. Она состояла из сплошного потока словоблудия, перемежавшегося специальными терминами типа: «несоответствию требованиям нужного момента», «несоблюдением субординации», «сокращением недобросовестных сотрудников» и тому подобной ахинеи.
Узнав о случившемся, Абакумов, находившийся уже несколько дней в отпуске, приехал к разводу третьей смены. Царь заступил в этот день ответственным по полку и находился на инструктаже. Батон был совершенно трезвым, но слегка остекленевшим от злости. Цапов, увидев его возле кабинета, приостановился на лестнице.
Не исключено, что в царской голове промелькнуло желание смыться куда-нибудь от греха подальше. Но в перспективе маячила возможность вытрусить карманы у экипажей второй смены, которые скоро должны были заехать в связи с окончанием работы. Жадность пересилила благоразумие, и командир роты отправился навстречу трудностям с гордо поднятой головой.
Он, открыв дверь в кабинет, надменно поинтересовался:
— А тебе чего не отдыхается?
И сделал шаг внутрь.
— Сейчас узнаешь, — тихо ответил Батон.
Он животом толкнул Царя, зашел следом, и захлопнулся. Толчок получился удачным, потому что в кабинете что-то грохнуло и раздалось жалобное треньканье. Как оказалось, влетев в помещение, Царь в темноте напоролся на одну из тумбочек, заставленных победными гоночными кубками. Проходивший мимо Славик Гращенко догадался о том, что в кабинете будет твориться интересное шоу, поэтому тут же приставил ухо к двери и принялся слушать.