- Ну не могу я тебя в райотдел сдать, - говорил Абакумов, - ты же ничего страшного не сделал.
- Я подпишусь, что ругался матом в общественном месте.
- Ну, выпишет тебе судья штраф. Подумаешь - нарушение. Сейчас даже дети на этом языке разговаривают.
- Давай, я обмочу крыльцо экспертизы или ментуры.
- Фигня это все, - рассуждал Батон. - Даже если ты мне на голову испражнишься, ничего тебе за это не будет. Судья потребует результат экспертизы, что это именно твоя моча, а не какого-нибудь Шарика. А даже если и будет проведена экспертиза, в суде скажут, что я - сексуальный извращенец и мне это нравиться должно. Судьи спохватятся только тогда, когда на них самих мочиться начнут. Только уже поздно будет спохватываться.
- Ну, давай, я тебе по башке во-о-н тем стулом дам? - предлагал Вова.
- Ты дурак, что ли? Это уже совсем другая статья. Ты тогда несколько лет никого не то, что убить, увидеть из-за решетки не сможешь!
- Ну, придумай что-нибудь, а? - молил крановщик.
В это время в самом начале очереди один из оформляемых за "газ" принялся хамить. Абакумов с Вовой решили послушать, что происходит. Оказалось - упитанный детина в респектабельном костюме и дорогих солнцезащитных очках (это зимней-то ночью) громко возмущался, что его ущемляют в гражданских правах. Он, играя на публику, вещал на весь коридор:
- Вы растоптали мои честь и достоинство! Вы незаконно задерживаете меня! Я ничего не нарушал! Я требую адвоката!
У инспектора, доставившего языкатого умника, лицо было злым и кислым. Он тупо смотрел в стенку перед собой, игнорируя пафосные реплики. Видимо, гражданин этот уже успел ему надоесть хуже горькой редьки.
А детина не унимался:
- Не трогайте меня руками! Зачем вы меня бьете? Ай-ай-ай! Я на вас в суд подам!
- Так его же никто не трогает? - удивился Вова.
- А он, наверное, на диктофон пишет, - догадался Батон. - Если инспектор, не дай бог, что-нибудь скажет не протокольное, есть шанс отмазаться.
Следующий очередник (парень лет двадцати) сказал:
- Слышь, мужик, да прекрати ты скулить, ради бога. Без тебя тошно. Будь человеком, не устраивай концерты. Нарушил - ответь спокойно!
Детина тут же взвился:
- Ага! Инспектор! Обратите внимание! На меня оказывают давление! Я требую оградить меня от всяких хулиганов!
Парень покрутил пальцем у виска и отвернулся.
- Вы видели, инспектор? - не унимался правдоискатель. - Меня оскорбили неприличным жестом! Дайте мне бумагу, я буду писать заявление!
Инспектор поднял глаза к потолку и стал похож на молящегося мученика в последнюю минуту перед неотвратимо надвигающейся казнью.
- Это что за гусь? - с неприязнью в голосе спросил Вова.
Глаза Батона странно блеснули, и он ответил:
- Да это директор одного из детских домов. Он растлевал детишек и потом их насиловал в извращенной форме. Наконец-то его задержали. А перед тем как закрыть, положено освидетельствовать.
- И эта мразь еще права качает?! - взревел Вова и понесся по коридору в сторону очкарика.
Очередь как-то сама собой раздвинулась, и крановщик с разгона врезался головой в живот правдоискателю. Оба рухнули на пол, и на глазах у изумленных свидетелей камазист, лежа сверху, стал душить детину-растлителя. Откуда-то сзади долетел испуганный крик Батона:
- Держите Вову, а то он его убьет!
Инспектор с кислым лицом очнулся и принялся заботливо и нежно стягивать Вову с жертвы красноречия. Парень, выдавший ранее замечание, сделал вид, будто усиленно помогает инспектору. Всем сразу стало заметно, что оба спасателя, откровенно говоря, попросту филонят, так как детина начал хрипеть и лицо у него неестественно посинело. Но никто, почему-то, на помощь не спешил. Неизвестно, чем бы вся эта вакханалия завершилась, если бы не Батон. Он возник рядом с трудящимся в поте лица Вовой и врезал тому стулом по голове. Крановщик обмяк и умиротворенно откинулся на пол.
Батон помог инспектору поднять правдоискателя на ноги, нырнул во врачебный кабинет и принес стакан воды. Детина жадно выпил и принялся отряхиваться. Инспектор (с уже не злым, а светлым и добрым лицом) поднял с пола растоптанные очки без стекол и торжественно водрузил их на нос потерпевшему. Тот, находясь в прострации, поблагодарил заботливого милиционера, перешагнул через пребывающего в нирване Вову, и зашел в освободившееся к этому времени помещение. Инспектор с добрым лицом сердечно поблагодарил Батона за оказанную помощь и проследовал за вежливым правдоискателем.
Абакумов приподнял Вову, прислонил его к стене и похлопал по щекам. Крановщик пришел в себя, обвел коридор мутным взором и хрипло спросил:
- Где этот кондом облезлый?
Абакумов успокоил крановщика и сообщил, что Вова честно заработал пятнадцать суток, минимум. А может и больше.
Батон в письменной форме быстро опросил свидетелей (странное дело, но сначала никто из них не хотел давать против Вовы показаний), потом зашел в кабинет экспертизы. Правдоискатель - с лицом белее мела и дрожащими руками - смирно сидел на стуле, тупо глядя сквозь пустую оправу очков. Он подписал все, что подсунул ему Абакумов, а затем и врачебные документы. Инспектор, доставивший его сюда, умиленно улыбался. Он ловил себя на мысли, что совсем не прочь погладить нарушителя по головке, как маленького ребенка.
Вот таким образом у Вовы забрали права и засадили его в райотдел. Несколько месяцев спустя он нашел Батона и передал тому ящик водки. Оказалось, что у Вовиной жены родинка на заднице совсем с другой стороны, и исполняет она гораздо лучше любовницы негодяя-рассказчика, сбившего Вову с толку...