Наступил четвертый день, и запас пищи и воды почти истощился. Эмиль предложил поберечь его для больного капитана и для женщин, но двое матросов восстали и потребовали свою порцию. Эмиль не стал есть, и все другие присоединились к нему. Бунтовщики устыдились своего поведения, и в течение еще одного дня зловещее спокойствие царило на маленьком судне. Но ночью, покуда Эмиль, умиравший от усталости, передал начальство самому надежному матросу, эти двое добрались до запасов, уничтожили их и украли единственную бутылку водки, которая тщательно хранилась для того, чтобы сделать соленую воду годной к употреблению. Обезумев от жажды, они жадно пили, и к утру один из них впал в оцепенение, от которого уже больше не проснулся. Другой настолько опьянел от количества выпитого спирта, что начал буянить, и когда Эмиль попробовал усмирить его, выскочил за борт и исчез в волнах. Пораженные этим событием матросы присмирели, и лодка продолжала носиться по волнам со своим печальным грузом больных и измученных людей.
Им суждено было пережить еще одно испытание, которое окончательно повергло их в отчаяние. На горизонте показался парус, и одно время все потеряли голову от радости. Но судно прошло слишком далеко, и крики о помощи не могли быть услышаны. Тогда бодрость духа в первый раз покинула Эмиля. Капитан казался при смерти, а силы женщин изменяли им. Эмиль выдержал характер до ночи, но в мрачной тишине, нарушаемой только бредом больного, тихими молитвами его жены и неумолчным плеском волн, Эмиль закрыл лицо руками, и его охватило такое отчаяние, которое состарило его больше, чем несколько лет жизни. Физические страдания не пугали его, но он мучился сознанием своего бессилия. Он мало думал о матросах, так как подобные опасности составляют необходимую принадлежность избранной ими карьеры. Но он был готов пожертвовать жизнью за любимого начальника, за его жену и за ту милую девушку, присутствие которой так радовало его в течение долгого пути.
В то время как он сидел так, опустив голову на руки, подавленный первым тяжелым жизненным испытанием, его слуха коснулось нежное пение; он стал невольно прислушиваться к нему. Мэри пела своей матери, которая в отчаянии рыдала у нее на плече. Горло девушки пересохло от жажды, и голос звучал слабо и надтреснуто, но в этот страшный час ее любящее сердце инстинктивно обращалось к Тому, Кто один мог помочь им. Это был простенький старый гимн, который часто пели в Пломфильде, и, слушая его, Эмиль забыл тяжелую действительность и живо представил себя опять дома. Ему вспомнился их разговор с тетей Джо на крыше дома, и он с упреком сказал себе: «Красная нить! Я должен помнить ее и исполнить свой долг до конца. Стой у руля, Эмиль, и если ты не можешь привести свое судно в гавань, умри, как подобает настоящему моряку».
И под звуки нежного голоса, который убаюкивал усталую женщину, Эмиль на время забыл все свои страдания в мечтах о Пломфильде. Он видел знакомые лица, слышал их разговоры, чувствовал теплые рукопожатия и говорил себе: «По крайней мере, им не будет стыдно за меня, если нам не суждено больше свидеться».
Крик радости вывел его из оцепенения, и холодные дождевые капли упали на его голову, принося с собой весть о спасении, ибо жажда несравненно мучительнее, чем голод, жара и непогода. Все с восторгом подставляли руки и головы под живительную влагу, расстилали одежды, чтобы собрать каждую ее каплю, а дождь полил, как из ведра, освежая больного, утоляя жажду измученных людей и принося радость и утешение всем. К утру тучи рассеялись, и Эмиль вскочил на ноги ободренный и отдохнувший за эти молчаливые ночные часы. Его ждала еще новая радость: на горизонте, на фоне розовой зари, он увидел белый парус судна, которое проходило так близко от них, что он мог различить вымпел на его мачте и черные фигуры на палубе.
Громкий крик огласил воздух. Мужчины махали шапками, а женщины умоляюще протягивали руки к этому белокрылому избавителю, который с попутным ветром несся к ним на всех парусах. Спасение было уже несомненно; с корабля им уже отвечали сигналами, и в порыве благодарности обе женщины со слезами на глазах бросились на шею Эмилю, призывая на него благословение Божие.
Он до конца своей жизни с гордостью вспоминал ту минуту, когда стоял, держа Мэри в своих объятиях, так как силы окончательно оставили бедную девушку и она почти лишилась чувств; ее мать хлопотала около больного, последний словно почувствовал радостное оживление вокруг себя и отдал какое-то приказание, воображая себя снова на палубе своего корабля.