Ошеломленный быстро наступившей переменой, Дэн сознал весь ужас положения, только когда железная дверь захлопнулась за ним и он очутился один в маленькой каморке, узкой, холодной и молчаливой, как могила. Он знал, что может одним словом вызвать мистера Лори к себе на помощь, но у него не хватало духа сообщить о своем позоре всем тем, кто возлагал на него такие блестящие надежды.
— Нет, — говорил он, сжимая кулаки, — пусть они лучше думают, что я умер. Да это, вероятно, так и будет, если меня долго здесь продержат.
И он, как пойманный лев, шагал по каменному полу своей камеры, изнывая от гнева, печали, раскаяния и возмущения. Иногда ему казалось, что он сойдет с ума, и ему хотелось биться головой о стены, лишавшие его свободы, в которой заключалась вся его жизнь. Первые дни он ужасно страдал, потом, утомившись, впал в мрачное отчаяние, которое было еще ужаснее, чем его первоначальное возбуждение. Смотритель тюрьмы был грубый человек, который всех восстановил против себя излишними строгостями, но священник относился к заключенным с глубоким сочувствием и добросовестно исполнял свои тяжелые обязанности. Он много времени посвящал бедному Дэну, но ничего не мог добиться от него и принужден был выжидать того времени, когда работа успокоит несчастного узника, а заключение смирит его гордую душу, которая молча выносила страдания.
Дэна поместили в щеточную мастерскую, и, сознавая, что в труде его единственное спасение, он работал с лихорадочной энергией, которая скоро стяжала ему одобрение начальников и зависть его менее искусных товарищей. Ежедневно он садился на свое обычное место под наблюдением вооруженного надзирателя. Всякие разговоры были запрещены. Единственный моцион составляли унылые переходы из камеры в мастерскую и обратно. Арестанты шли, держа руками друг друга за плечи и медленно волоча ноги. Молчаливый и мрачный Дэн кончал свою дневную работу, ел черствый хлеб и безропотно исполнял приказания, но глаза его так зловеще сверкали, что надзиратель заметил солдатам:
— Это опасный человек; следите за ним, он что-нибудь выкинет.
В тюрьме находились более опасные арестанты, закоренелые преступники и рецидивисты, готовые на все, только бы нарушить унылое однообразие своей жизни. Они вскоре поняли настроение Дэна и ухитрились передать ему теми таинственными способами, к которым прибегают заключенные, что при первом удобном случае в тюрьме готовится бунт. В день национального торжества, когда празднуется освобождение Америки, арестанты могли переговорить друг с другом, так как им разрешался час для общей прогулки по тюремному двору. Все должно было решиться в этот день насчет безумной попытки, за которую большинство, вероятно, поплатилось бы жизнью. Дэн также составил план своего побега, но отсутствие свободы сильно отражалось на его физическом и нравственном состоянии, и он день ото дня становился все мрачнее, озлобленнее.
Мысль о том, что он загубил свою жизнь, не давала ему покою. Он отказался от всех своих прежних надежд и мечтаний и чувствовал, что никогда не сможет показаться в милом старом Пломфильде, имея на руках следы крови. Убитый им человек не возбуждал его сожаления, но он сознавал, что позор тюрьмы никогда не изгладится из его памяти, хотя бритые волосы отрастут, арестантское платье легко заменится другим, а замки и решетки останутся далеко позади. «Все кончено, я сам испортил себе жизнь, и не стоит больше об этом думать. Перестану бороться и постараюсь получать удовольствие, которое мне еще доступно, все равно, где и как. В Пломфильде подумают, что я умер, будут по-прежнему любить меня и никогда не узнают, что со мной сталось. Бедная мама Баэр, она хотела помочь мне, но напрасно, ее сорванец оказался неисправимым».
И, опустив голову на руки, сидя на своей низкой постели, бедный Дэн предавался своему горю, покуда глаза его не смыкались, и тогда он в счастливых грезах снова переживал свое детство и те более близкие веселые дни, когда все ему улыбались, а Пломфильд приобрел для него новое, неведомое очарование.