Подталкиваемые Фокой, жеушники прощались с солдатами, пятились к насквозь промороженным дверям. Из толпы жеушников длинный Стась выделялся ровно на голову, с красноармейцами он мог беседовать от самых дверей.
- Возвращайтесь с победой!
Евдокимыч приподнялся на носки, хотя и так уже стоял на пороге:
- Если что, мы придем на подмогу!
Юрка Соболь ощутил руку Евдокимыча в своей. Пожал: правильно.
- Подрастите, хлопцы.
- Война кончится! - гаркнул Колька Шаркун.
- Хо-х, на ваш век хватит, ребята!
- Е-гей, испугались, ишь ты!
- Господи, все-то им воевать. Ну, паршивцы!.. - погрозила банщица кулаком вдруг притихшим жеушникам.
Гудело солдатское братство. Галдели женщины. Им что, бабам. Им бы поговорить. И обязательно всем враз, чтобы никто другой не мог подступиться. Они то и дело отыскивали занятого работой старшину, который был уже в гимнастерке и подпоясан ремнем, и с лица у него бежал пот.
- Сохраните его, не пускайте в самое-то пекло, - сквозь гам выводила одна тоненьким голоском.
В ответ раздался ядреный смех.
- Сохраним, бабоньки, не пустим.
- Себя берегите, хлопцы!
Вразнобой смеялись. Может, своих вспомнили.
Было что-то значительное, большое в каждом слове, в песне, в жесте военного человека, едущего делать обыкновенное солдатское дело - бить фашистов.
Совсем стихли жеушники. Соболь не сводил со старшины глаз. Евдокимыч и Стась стояли рядом и тоже смотрели на старшину. Не хотелось уходить домой, в общежитие, где все так обыкновенно и буднично, где маленькие житейские ссоры и стычки были, казалось, бессмысленными и ненужными.
Поздно разбудил Фока, не мешало бы раньше. Пацаны вскидывали, встряхивали, заправляли постели чистым бельем. Суета была самая настоящая, утренняя.
Опять появился Фока. Чистенький, свеженький, как огурчик. Поискал глазами нужного человека. Ага, вот он, Соболь. Поманил пальцем. Следуй-ка, голубчик, за мной. Соболь оглянулся направо-налево, убедиться: может, кого другого, не его зовут. Да нет, никакой ошибки. Потянулся за Фокой. В коридор. К лестнице. Дальше.
- Давай-давай, молодец. Каймы не испугался, а тут, вишь, сразу и боязливый сделался, и смирный, как овечка.
- Куда идти-то?
- А куда ведут.
- Ну, к вам, домой. А зачем?
- Вот любопытный какой! Физиономию йодом смажу да отпущу.
- Зачем?
- Что ты в этом понимаешь, каку чертову баушку?
- Маленький я, что ли? Да и прошло уже.
- Дак если прижгешь, никакая зараза не пристанет. Вишь, как тебя изукрасили.
- И так пройдет.
- Хот... толкуй ему! Иди, говорят, садовая голова, раз с самим Каймой связываешься. Однако вылетит человек из училища, руки вот только до него не доходят.
- Доходят...
- И до вас, мил человек, дойдут руки. Думаешь, никому не известно, как вы воровали уголь? И от стрелка убегали?.. Ишь, святой человек, первый раз он слышит об этом...
Соболь переступил порог Фокиного жилища и остановился в прихожей. Слева белело ранним светом кухонное окошко, впереди, в приоткрытой двери, горел свет. В комнате, видно, не спали.
- Проходи давай.
Юрка Соболь с пристрастием оглядел свои рабочие ботинки, вытер ноги о сырую тряпку, шагнул в горницу.
Что-то мелькнуло впереди, легкой тенью шмыгнуло за занавеску. Потом появилась сероглазая девушка, которую он где-то видел. Она была в просторном, но хорошо облегающем ситцевом платье в горошек. Как видно, только с постели: светлые, волнистые волосы пребывали в живописном беспорядке, и она их на ходу костяным гребешком приводила в порядок.
- Здравствуйте, - сказал Юрка Соболь и опустился у входа на окованный железными полосками сундук. Еще раз оглядел пол: не остается ли следов. Следов не было.
- Кто тебя так?- спросила девушка.
- А-а, - махнул он неопределенно рукой. - Удумал Фока.
Девушка с любопытством, откровенно разглядывала его лицо. Шумно дыша, Фока прошел в комнату, невидимый ветерок прошелестел по занавескам от его шагов. С ветром человек врывается.
- Галка, подай йод, намажем физиономию этому драчуну.
- Дядь, кто его?
«Дядя», - подумал Юрка и взглянул на ее свежее, приятное, не похожее на Фокино лицо.
- Каймы работа. Его все дела.
- Да-а? - На какое-то мгновение Галкины глаза испугались. Потом она задумалась. И красиво потянулась за йодом, к полочке, занавешенной чистой марлей. Сверкнули над шлепанцами белые пятки, платье поднялось значительно выше колен. Достала она пузырек, оторвала бинт. В серых глазах была жалость, нежность или другое что - разбери попробуй. Ему было смешно, как она суетилась и как широко раскрывала глаза, и они темнели, ее серые глаза. Думает, ему больно. Смехота.