Глупо вышло, она же участница ансамбля, та самая. Он не ожидал, что встретит ее у Фоки.
- Пожалуйста, не оправдывайся. Все вы такие, мальчишки.
- Галь, а Галь, - сменил он нарочно пластинку. - Ты говорила, что в ансамбле состоять может каждый, кто хочет.
- Можешь и ты, а что?
- Мне-то ни к чему. А у нас есть Мыльный, его не берут в ансамбль.
- Он что, поет, играет на чем?
- Точно не скажу. Но он хочет в ансамбль, а его не берут.
- Ты в какой группе, Юра?
- В Девятнадцатой.
Галинка хитро поглядела на него:
- У вас мастер этот... Гамаюнов?
Будто надвинулась тяжелая, мрачная туча. Лицо его сделалось сумрачным.
- Откуда тебе известно про Гамаюнова?
- Дядя рассказывал. Он не хвалит его. У дяди какое-то чутье на хороших и на плохих.
Вступиться за Гамаюнова у Юрки не поворачивался язык. Невнятно пробормотал, что человек, мол, как человек, особо никому не мешает.
- Вот, пожалуйста, Галина Фоковна, - неудачно сострил, - горит плита, горит, елки-палки.
- Можешь звать меня Галиной Александровной, если хочешь.
От нарочито вежливого ее тона Юрка повеселел.
- Мала еще, Галка. Ты в каком классе учишься?
- В девятом, а что?
Наклоняясь к дверце плиты, он сопел и разглядывал огонь.
- Я бы сейчас тоже в девятом учился. Но я буду рабочим. Мы и сейчас ничего вкалываем. С непривычки тяжело было. Руки болели, спина. Когда проходили рубку металла - били себе по рукам, у всех ссадины были. Теперь мы не промахнемся. Лунин так же, говорят, начинал, теперь вся страна его знает. Слышала, поди, машинист, на всю страну знаменитый? Он паровоз не заводит в депо от капитального до капитального ремонта. И уголь экономит: подъемы с разгону берет. На нашей станции работает.
- Да слышала, слышала. А вы что, с ним соревнуетесь?
- Сказала! Вот сказала... - Соболь не замечал, что Галинка беззвучно смеялась. Принимал ее наивность за чистую монету. - Кругом человеку почет и уваженье, а если он был такой же, как мы... Дак как это получается? Сходить бы к нему, ну, всей группой. Поговорить.
- Есть когда ему с вами разговаривать.
Соболь молчал. Он же так, он только спрашивает. Нет, а все же почему бы ему не поговорить с пацанами? Нет, Галка, плохо ты знаешь пацанов, ты думаешь, у них ничего хорошего не написано на роду? Ошибаешься, Галка. Будет он говорить...
- А я поступлю в институт. Буду учительницей иностранного языка.
Он помолчал еще некоторое время. Спросил:
- Немецкого, что ли?
- Угу.
- Ну, и... - он чуть не сказал: дура.
- Не один немецкий. Еще изучу английский или французский. Разве плохо учительницей иностранного, хоть и немецкого? Это же язык Гете, Гейне, язык Карла Маркса.
- Не расписывай, Галка, знаем. Сейчас на нем Гитлер приказы пишет, а Геббельс хвастает на весь мир.
Она внимательно смотрела на него, и ему казалось, что она думает о чем-то своем.
- Интересно, где твой отец?
- Где же ему быть? Воюет.
- А мать?
- Я ее не помню, Юра, - вздохнула Галинка.
Он тоже вздохнул. Живет с Фокой, никого у нее больше. Отец когда придет? Это никому не известно. И придет ли? Потому что война. А матери нет вовсе. Он стал рассказывать ей о своем брате, об отце.
- Игоря немцы ранили, сейчас в госпитале. Мать плачет - письмо получила. Говорит, искалечили. А кто искалечил? Отец тоже где-то на западе. Мосты наводит. Кто их разрушил, мосты?.. Вот. А ты: Гете, Гейне. Рассказываешь. Мы политику изучаем, Галка. Мы не только вкалываем.
- Скорей бы война окончилась, - опять Галинка вздохнула.
Он обвел глазами вокруг. На табурете лежала раскрытая книга.
- Ты к урокам готовишься, Галка, а я раскаркался.
- Сегодня мне все равно некогда: у нас сегодня концерт в госпитале. Ну, объяснюсь как-нибудь. Нас ведь ждут сегодня.
Юрка молчал, пораженный ее сообщением.
- Это я понимаю. Не то, что мы. Все сидим на каких-то болванках, а зачем они, болванки, - должно быть, самому Гамаюнову не известно.
- Может, для фронта?
- Теперь гадай, для фронта она или нет. Если бы снаряды делать, пушки... - Соболь осекся. Сообразил, что хватил лишку: какие им еще пушки, снаряды.