- Не так блатные вы, как голодные. Я бы не сел с вами за один стол, если бы не обстоятельства...
Ворочались пацаны, кряхтели, пялились друг на дружку в недоумении. Не то, чтоб горька была пилюля. Не подслащена просто, а товар лицом.
- Обстоятельства? - голос Стася прожурчал ласково. - Фронта испугались, товарищ мастер?
- Перед вами отчитываться не собираюсь! - человек взбеленился.
На мозоль наступили, в общем. Ехидный смешок пробежал по шеренгам, как ветер по заводи.
- Прекратите идиотский смех!
Хиханьки, однако, прорывались то тут, то там, и сдержать их было не так просто.
- Гы-гы, - раздалось в той стороне, где колодезным журавлем возвышалась фигура Стася. Дурачество это окончательно взорвало шеренги хохотом.
Гамаюнов выходил из себя, от избытка чувств круглил без того круглые глаза. Запретно смешное, чего нельзя было, да, по правде, и не хотелось держать внутри, прорывалось хохотом.
Поединок не предусматривал компромиссов. Соперникам нелегко было бы выбраться из него без синяков и шишек да разойтись по-доброму. Разве что похихикает одна сторона с другой за компанию, чтобы потом в шутку обратить каждый свой промах. Разве что. Но тут понадобились бы и находчивость, и незаурядность, а ежели их нет в запасе?
Смех, как море: те же приливы, отливы. Гамаюнов дождался отлива. Подступил к троице, к мушкетерам, которые, по его мнению, нарочно ржали по-жеребячьи, чтобы насмешить других.
- Это вы организаторы идиотского спектакля?
С намеком спрошено: плохо будет, если признаетесь. Ему не надо признаний. Ему бы нажать без всяких признаний. Ему позарез верх нужен, Гамаюнову. Теперь же, немедленно. Чтобы в бараний рог, чтобы веревку свить. Ого! Хе-хе-хе...
Пацаны хихикали. Перевел он глаза в сторону, откуда продолжал сыпаться смех, - в это время дурашливый гогот Стася изломал всю дисциплину. Кашляла Девятнадцатая, икала, поддерживала скулы руками.
- Кто это сознательно издевается? - переменился в лице Гамаюнов. Он то и дело менялся в лице, Гамаюнов. - Подскажите-ка, я ему... К директору его!.. Березин: как староста.
- Еще чего? - посерьезнел Федька. - Меня батя не так воспитывал.
- Березин, я освобождаю вас от должности! - петушился Гамаюнов.
Знал бы, чем грозит ему покушение на Федькину власть. Смешки, однако, прекратились. Сиплый Федькин голос расслышался явственно :
- Тихо! Давай послушаем, чего загнет...
- Гы...
- Кто подал издевательский голос, откуда смешки идиотские? - сбавил на полтона Гамаюнов. - Кто подскажет, кто смелый? Нет смелых? Ну, после. Тогда отдельно, если сейчас боитесь... - Тут он понизил голос, едва не до шепота, это, по-видимому, должно было означать, что стукача Гамаюнов не выдаст.
Озирались пацаны. Переглядывались. Леха Лапин остановил исследовательский взор на Мыльном.
- И ты смеешься?
- Всем можно, а мне...
- На тебя, что ли, надеется?
- На кого еще? - подсказали сзади.
- Р-разговорчики!
Слушали Гамаюнова одними глазами, уши были заняты делом. То один, то другой, не поворачивая головы, вступал в разговор с Мыльным. Беседовали. Проводили воспитательную работу.
- Я расколю его до этой самой... до седла, если проболтается, - пообещал Федька Березин.
- Ха, - всхрапнул Мыльный, - может, кто другой, а я отвечай.
- Молчи, Мыло, больше некому.
Со всех сторон наставляли. Знали, что делали.
Опять волна подкатила, от мелюзги пришла, с левого фланга. Хыкнули, прыснули. Захохотали.
Тень пробежала по гладкому лицу Гамаюнова. Может, обыкновенная слабость, способная вызвать сочувствие. Не в чести у Девятнадцатой слабость. Оскорбительно, жестоко смеялась группа. Хохот назначался заодно и тому иуде, на коего мастер рассчитывал.
Болели скулы, болели внутренности. Группа едва выстаивала на ногах. У кого-то пробивалась икота, чей-то кашель смахивал на собачий лай. Японский бог один знает, чем все кончилось бы...
Нет, он не убежал, Гамаюнов. Вышел чеканным шагом. И хлопнул дверью. Содрогнулось, зазвенело стекло в зарешеченных окнах.
Тут она, по-видимому, иссякла, веселая жила. Интерес к скулежу пропал. Тревожно, не по себе сделалось. С чего бы? Отдельные смешки казались уже неуместными.
- Достукались. А ну, давай по местам, - объявилась власть Самозванца.
- Чего будем делать, Федька?
- Чего, чего. Болванки пилить!