- Болванка, она болванка и есть, пили, не пили.
- Федька, у меня скользит напильник.
- На то ты и Скользун.
Федька, однако, подошел к Мыльному, приложился напильником. Сцепления никакого. Еще раз - опять скользнуло. Без насечки, что ли, попал напильник?
Прикладывались к напильнику по очереди. Высказывали соображения. От нечего делать тянулись каждый к своему верстаку. Разворачивали тисы, оглядев, зажимали снова чугунные плитки. Когда исчерпывали ритуал, плевали на ладошки, вздыхали. Брались за болванки, которые обязательно надо было пилить!
Пакостно было у Девятнадцатой на душе. Мучили предположения. Человек не вынес смеха, факт. Выкинет номер - тоже факт. Но какой? Каждый прислушивался, не заскрипят ли директорские сапоги?
Среди тягостной тишины слышался, с пятого на десятое, гул Тимкиного рассказа:
- Обсуждали, говорят, в комитете... из комсомольцев отряды... малокалиберки выдать... Патрулировать не сами пути, подходы, где стоят... В общем, спецгрузы. Вот.
Ну, к чему же, к чему он об этом рассказывает? Ну, выбрал человек время. Без того пакость одна на душе, а тут вовсе теперь переживай: живут, мол, другие, как люди. Отряды. Комсомольцы. Эх...
Заявился Гамаюнов с Петром Леонтьевичем, со старшим мастером.
Не старый, молодой еще Петр Леонтьевич, но содержат его на особом учете. Из-за «золотых» рук на фронт не пускают. Парторг он в жеушке с начала войны. Девятнадцатая познакомилась с ним осенью, когда в совхозе картошку убирали. За обедом тогда пропала ложка. Поварихи обыскали Тольку Сажина - из кармана худых, еще собственных штанов извлекли вдвое согнутую алюминиевую казенную ложку. Длинноногий и тощий Петр Леонтьевич прилетел на поляну, где в паре со своим неразлучным товарищем, Маханьковым, виновник переживал неудачу.
- Ты? Это ты украл?
Сажин хмуро кивнул.
- Училище ты, черт, опозорил! Не умеешь, а воруешь, черт! - горячился Петр Леонтьевич.
Нерасчесанная Толькина голова покачивалась вправо и влево.
- Скажи, на что тебе сдалась ложка?
- Суп хлебать, - доложил Сажин, методично, туда-сюда поматывая кудлатой головой, как метелкой.
Старшой молча оглядывал Тольку Сажина, остывал понемногу.
- Куда свою девал?
- Посеял, - опять метелка работала.
- Дак спросил бы... - совсем уже смягчился Петр Леонтьевич. И вытащил из-за голенища и отдал Сажину свою ложку.
С тех пор его как-то редко видели. Больше пропадал в цехе или в депо, где практиковались выпускные группы.
Сейчас прилетел вместе с Гамаюновым. Скомандовал:
- Постройтесь!
Хотя строились чуть не бегом, он все же не стал дожидаться, когда займут места.
- Кто смеялся во время работы? А ну, подымай руку.
Переминались с одной ноги на другую. Начали подымать. Ну, ничего, все подняли. Даже Мыльный.
- Ну, ладно, ну, хорошо, а над чем смеялись? - допытывался старший мастер. - Что смешного-то?
Пацаны разводили руками: шут, мол знает.
- Интеллигенция! - кукарекнул Стась петухом. Тут словно и не бывало никаких страхов. Прокатился по шеренгам железный хохот.
- Пожалуйста, - нашелся Гамаюнов. - Идиотски хохочут над словом.
- Интеллигенция - доброе слово, - поддержал старшой. - Инженер, агроном, учитель. А выйдет который из своих, из рабочих, - и подавно гордость. Возьмите Лунина!
- Знаем! «ФД - двадцать один три тыщи!» - голосили пацаны вразнобой.
- Вот, даже паровоз видели. А знаете, о чем Лунин мечтает? Война окончится, сяду, говорит, за парту, в институт поступлю.
- Дак это же Лунин!..
- Ну, кто говорит... - переминалась группа в смущении.
- Смеетесь-то, как я понял, над... в общем над человеком, который не по душе. При чем же тут интеллигенция? Оскорбляете звание, черти.
Ругался, а глаза блестели весело.
- Для чего я собрал вас? Вот он, мастер... - через плечо показал на Гамаюнова большим пальцем, назвал по имени-отчеству - сила! - он расстроился, рассердился на нас. Предупредил, что больше не будет с вами работать. Бросит. Только что сообщил мне это печальное известие.
В мастерской опять воцарилась блаженная тишина. Слышно было, как за стеной пацаны из Восемнадцатой группы ширкают напильниками. Прилежные. Они, конечно, понятия не имеют, что значит освободиться от Гамаюнова.
Петр Леонтьевич с интересом оглянулся на постное лицо Гамаюнова. Оно вытянулось, отреклось от всего земного и суетного. Будто ему одному на свете доступно непостижимое. Молчанье затягивалось. Старшой молча оглядывал ребят одного за другим. Знакомился с Девятнадцатой.
- Вопрос можно? - ожил вдруг Юрка Соболь. - Почему нам не дают заказов для фронта?
- Как не дают? - удивился Петр Леонтьевич.
- Каждый день одна и та же болванка! - сыпала Девятнадцатая.