Племяш выглядел именинником. Небезуспешно втолковывал пацанам про характер и движущие силы нашего весеннего наступления. Делал дело. Начисто позабыл о своем знаменитом племяннике. Ну, человек хороший, понятно. И до Берлина недалеко.
Настроение было приподнято ожиданьем больших перемен. Необъяснимыми путями, сквозь заморозки и холодные ветры, сквозь двойное стекло окон весна вливала в душу смятение чувств и тревогу.
- На улице тает, парни...
Юрка вспомнил о брате: как он там. Вздохнул. И спросил невпопад:
- Где тот старшина, а?
Никто не заметил, что он спросил невпопад.
- Дает прикурить Гитлеру, ну, точно.
- Ага, точно.
Племяш оглядел класс исподлобья. Подольше задерживаясь на синяках пацанов, спросил:
- Говорят, вы Кайме всыпали? А, ребята?
Вот старина, Кайму знает. Внутренней политикой интересуется.
- Молодцы, - Племяш хвалил напрямик, без хитрости. - Я говорил, с Девятнадцатой можно работать.
Звонок отзвенел. Племяшу помогали сворачивать карту, еще и внутрь заглядывали, будто там была всамделишная Европа и гремели пушки. Его довели до учительской, как родного.
Солнце заливало аудиторию светом. Хотелось распахнуть окна, повисеть на подоконнике, высунувшись по пояс, подышать чистым воздухом. Но открывать окна было нельзя. Оклеены. И холодно, заморозки. Солнце припекает только к обеду. Светлые, жизнерадостные ромбы лежали на стене, на партах; пыль, поднятая невинными развлечениями, золотилась, колыхалась в воздухе весело и отрадно.
- Татьяна Тарасовна! - все вдруг засуетились.
Звонка не слышали. Она вошла, как всегда, вслед за звонком. Стройная, красивая. На журнале стопка исписанных тетрадных листов. Стась ел учительницу глазами. На ее уроке, чтобы сказать, он обязательно подымал руку. Напрягались, словно на заказ, гнутые бархатные брови, римский нос придавал лицу благородство. Симпатяга, даром что длинный. Самозванец водил за учительницей зелеными, как у кота, глазами, из которых один изукрашен был увесистым фонарем. Он не считал нужным прятать фонарь от публики. Все как-то странно тянулись вверх и вперед. Один Мыльный не вытягивался, не видел пока никакой выгоды. Сидел прилежно, не разговаривал, но это на всякий случай. Ребятам не нравится, когда на уроках Татьяны Тарасовны разговаривают...
- Гончаров. Неплохо, с тактом написано. Петр изображен верно. Правда, есть ошибки.
Стась краснел, готов был провалиться. Склонив слегка голову, всем видом показывал, что согласен с приговором.
- Березин!
Сверкнул зеленый, в обрамлении фонаря глаз Самозванца.
- Ох, что мне делать с тобой, Березин. Не русские, чужие слова употребляешь в сочинении. Читаю и думаю: как это бумага терпит?
Пацаны с пониманием разглядывали Самозванного. Вчера в схватке с Каймой обнаружил он свои, самозванные, способности: орудовал чем мог, крыл по-блатному и окончательно одолел бы, кабы Кайма не вытащил нож. Ладно подоспел Леха. У Лехи кулак что кувалда: хряснул - и нет Каймы. Через стол спланировал. Ничего не скажешь, дошла до Лехи Федькина политбеседа...
Учительница укоряла Федьку за нерусские слова, и класс был полон внимания к его персоне.
- Чего, чего не видели? - осаждал он любопытных. - Людей не видели?
- Вы послушайте. Карл увидел полки Петра - «сдрейфил». Марию, полюбившую изменника, охарактеризовал всего одним словом: «дура». Гетман Украины Мазепа у него назван «паскудой». Что за слова такие?.. Я понимаю твои чувства, Березин. Ты ненавидишь изменника, но разве слова «предатель» и «изменник» не выражают презрения?
- Их давить надо, Татьяна Тарасовна! Я бы еще не так сказал... Ну чего, чего хохочете?
Знали, на что способен Самозванец. Не выражали сомнения.
Сочинение Мыльного назвала неуклюжим, Евдокимыча - злым, Шаркунова - веселым.
- Твою работу, Юра, не принесла. Брала ее на областной семинар словесников. Там оставили. Похвалили работу, сказали: молодец. Слышишь, Юра?
Ну, слышал он, Юрка, как не слышать.
Цвенькали, ударяясь о карниз, ранние весенние капли. Серебристая лазурь из окошка слепила глаза, Юрка медленно их закрывал. Рисовался зеленый городок Полтава, озвученный строевыми песнями уходящих на битву солдат.
На полянах, на косогорах холмов - всюду костры, там заваривают сухари с салом. Рассказывают анекдоты: поляна оглашается хохотом. Вот строятся, досмеиваясь над очередной историей. Никто покамест не знает, что вот-вот появится царь, верхом на коне. От восторга подхолодеют затылки, «ура» заорут, когда увидят Петра. Потом, послушный воле командиров, штыками строй ощетинится. Пойдут, пойдут..
Думалось. Смешивались столетья, эпохи.