На подоконник спрыгнула озорная синица, ее появлению Соболь удивленно обрадовался, стал смотреть на бойкий, круглый, как дробина, глазок.
Цвенькали капли.
- Можно вопрос? - Евдокимыч потянулся. - Почему они все на нас, Татьяна Тарасовна? Ну, эти все, на Россию? Чего им надо?
На Евдокимыча она щурилась, как на солнышко. Обводила глазами ребят, словно впервые видела. Гудели. Вопрос верный. Поляки, шведы, немцы, французы. А монголы, а печенеги, а половцы? Одних побьешь - другие, тех отлупишь - третьи. Или опять те же, первые, забудут, что битые.
- Я не историк, ребята, но, вижу, от вас все равно не уйдешь без ответа... Земли у нас неохватные, почти нетронутые. Характер народа – под стать просторам: богатырский, бесхитростный. И доверчивый - пока раскачается! Без карты неудобно, да вы знаете, где и как мы живем-обитаем. С Европой по-европейски, с Азией азиатским языком разговариваем. Защищаем их друг от друга волей- неволей. Нам первый удар и приходится, потому что стоим у завоевателей на дороге. Умели защищаться наши предки, и, как видите, мы, современники, не хуже воюем. Гитлеровская армия до нас считалась непобедимой. Надеются на вероломство, на современное оружие. Во сне видят наши обширные земли. Вы правильно подметили, что у завоевателей короткая память... Да вы бы лучше у Леонида Алексеевича спросили, он расскажет подробнее.
Тишина уводила к воспоминаниям. Доверчивый и великий народ-то - вот что. И почему-то опять виделся тот старшина с мощным голосом. Юрке представлялся он, как живой: смуглый, горбоносый, с бесподобнейшим баритоном. Бабы плакали, когда он пел. Где он теперь?
- Смотрю я на вас, - Юрке казалось, что учительница лично к нему обращается. Запросто. Ну, не урок идет, беседа за круглым столом. - Возможно, из вас тоже кто-нибудь станет героем, как Александр Матросов или Покрышкин. Из таких, как вы, они получаются. - Татьяна Тарасовна будто сама с собой разговаривала. - Загадочная российская душа интересует англичан, американцев тоже. Просвещенная публика: разгадать захотели! Сами-то мы себя не поймем: руками разводим, диву даемся. Что далеко ходить за примерами? Вот с Восемнадцатой группой у вас не водилось особой дружбы. Завидовали вы им, да-да, издевательски дразнили прилежными, а как попали они в беду - первые же вы и пошли на выручку. Правда, грубыми методами, непедагогичными, как мы, учителя, говорим. Но дело сделано.
Пацаны тянулись вперед, хотелось раскрыть душу перед Татьяной Тарасовной, поведать о себе нечто заветное, что ей осталось неясным. Но сама собой разумеющаяся, круглая ясность относительно духа группы, относительно мотивов побоища почему-то никак не ложилась в слова. Одни глаза блестели. Да и что тут такого, особенного? В Восемнадцатой, там же одни телята, не парни: позагоняли их каймовцы на кровати и преспокойно шарили но карманам. Девятнадцатая-то рядом была, через стенку: только бы постучать.
А так кто знал? Занимались всяк своим делом. Юрка Соболь, разувшись, залез на верхотуру, приспособился добивать первый том «Войны и мира». В окно сыпала сухая крупа, стекло шелестело и вздрагивало от порывов ветра. В комнате было тепло, уютно. Голоса пацанов казались родными, не мешали ни читать, ни думать. Все было привычно. Спать Соболю не хотелось, читал добросовестно. Галинка как-то его спросила про Анатолия Курагина: нравится ли. Он - хлоп, хлоп глазами. Из «Айвенго» спросила бы, из «Трех мушкетеров», а то - вон откуда. Неловко ему сделалось: не читал. Решил осилить. Здоровая книженция. Четыре тома. В одном месте развлекаются, гуляют, в другом - война. Наших тоже кладут ой-ей. А гуляют здорово. Влюбляются. И жратва - нипочем не сравнишь с жеушкиной. Никаких железных тарелок. Не умели, что ли, прокатывать? Фарфор, фаянс и еще черт те че, обязательно с позолотой, одним словом, всякая непрочная штука: кинь на пол - не соберешь. Зато жратва - что ты. Читать - слюнки глотать.
Из-за пары распущенных кос,
что пленили своей красотой,
с оборванцем подрался матрос,
подстрекаемый шумной толпой. -
печально выводил Шаркун незнакомую песню. Новую. Необыкновенную, со смертоубийством из-за любви.
Песни не мешали заниматься своими делами, к песням ничего, привыкают. Занимались кто чем. Евдокимыч, как всегда, трудился над профилем Стася. Стась выходил до смешного похожим, только с авторским домыслом: в матросской тельняшке.
Евдокимыч был в приподнятом духе: Стась тогда удавался именно таким, каким был задуман. Преувеличивалось все, что у Стася сколько-нибудь выделялось из ряда. Тельняшка висела будто на колу, что было откровенной насмешкой над Стасевыми телесами. Гнутая, густо-черная бровь значительно выступала за линию лица. Правильной конфигурации нос карикатурно увеличивался. Уродуя лицо, он, как ни странно, всего больше делал Стася похожим на Стася.