Толпились вокруг Евдокимыча, прыскали в руку, сыпали приговорами.
Стась не замечал подвоха. Развлекал публику гамаюновским голосом:
- Воронов, Воронов! Пару слов не свяжет...
Все шло своим чередом тогда.
Вдруг двери распахнулись - на пороге возник Самозванец.
- Лежите, да? - просипел Федька Березин. - Что за стенкой творится, не слышите?
- Что там, в Восемнадцатой?
- По карманам шарят - вот что! - рявкнул Березин. Словно Девятнадцатая была виновата в том, что кто-то залезает в чужие карманы, что вообще кто-то кого-то грабит. Тут уж все, что было в комнате, пришло в движение. Евдокимыч захлопнул свой самодельный блокнот с рисунками, Юрка сунул «Войну и мир» под подушку. Стась расправил жидкие плечи, так что сквозь хлопчатобумажную гимнастерку проступили ребра.
В подштанниках и нагольных рубахах выстроилась Девятнадцатая колонной по одному. Юрка Соболь, Евдокимыч, Колька Шаркун, Стась, Леха Лапин, Маханьков с Толькой Сажиным. Впереди всех, конечно, - Самозванец. Как положено. Возбужденные глаза его светились в полутьме, как у кошки.
И все. Пришли на выручку, значит. И потеха была, потому что группа какая? Не так себе группа-то. И фонари не у одного Березина: у Соболя, у Евдокимыча, у Кальки Шаркуна (надежно охраняли Федькин тыл).
Ну, ладно, ну, что особенного? Если разобраться, Девятнадцатая не то может. На фронт она пойдет, если разрешат...
Татьяна Тарасовна оглядывала пацанов так, словно подсчитывала фонари. Она радовалась чему-то, на нее глядя пацаны тоже радовались.
Звонок прозвенел. Обменивались мнениями, выходили из класса. В вестибюле сновали свои, чужие. Девятнадцатая держалась солидно. К ней относились с почтением. Она это сознавала. Она была на высоте, благодетельница.
Воскресник
Нет, тут тебе не дадут выспаться вволю, даром что выходной день. Обязательно найдется причина над ухом поторкаться. Гудят в двери, как в барабан. Еще сердятся, что не открываешь. Они же сердятся - чудеса! Уж это не зря бухают. Уж где-то рабсила понадобилась.
- Ребята, сам Михаил Михневский прибыл! Комсорг училища.
- Не паникуй. Знаем, с кем дружбу водишь, - заметили Тимке.
- Он, ребята, - настаивал Тимка Руль. - Ну, давайте же, встанем. Разве мы хуже других?
Пацаны постанывали в зевоте. Стонали и сетки железных кроватей.
- Ну, ладно, ну, открой ему, - расхрабрился Самозванец. - Я с ним потолкую, а вы - лежать у меня! - приказал мужественно.
Леха отодвинул засов, отступил в сторону.
- Откуда взялись засони? Какая такая группа? - сходу насел на него Михаил Михневский.
Симпатяга он, Михневский-то. Смуглый, высокий. На нем была обыкновенная старая телогрейка, как, впрочем, и на каждом из сопровождающей его братии.
- Ну, Девятнадцатая, - просипел Самозванец простуженным голосом. - Ее, Девятнадцатую, все знают... Может, случилось что, может, пожар? Или не выходной у нас седни?
- А, это сам Березин! - обернулся к нему Михаил Михневский, обрадовавшись. - Знаете, зачем будим? Ну-ка, давай, Федя, командуй. Сам понимаешь, некогда мне их уговаривать, - на пацанов кивнул. - Не на рыбалку мы собрались - на воскресник. Ты сам-то уяснил это? Ну, вот и молодец, староста. После войны уговаривать будем, а теперь некогда. И чтобы не отставать от других, понял, Березин?
У Федьки уже заготовлено было крепкое возражение насчет комсомольской сознательности и добровольности. Уже он и рот раскрыл для первого слова, а комсорг Михневский словно не понял его намерений: похлопал по плечу, похвалил за соображаловку. И не стал дожидаться. Ушел, вместе с комитетчиками, в самый неподходящий момент. На ходу подмигнул своему знакомому, Тимке Рулю.
Буханье доносилось уже из-за поворота. В Восемнадцатую никто не стучал, этим, прилежным, дополнительных приказов не требуется.
- Ну, как, Федька, потолковал? - Мыльный подковырнул обалдевшего старосту.
Надо сказать, поступил опрометчиво. Сначала Федька сделал вид, будто не расслышал слов Мыльного. Потом все же дал понять, кто есть кто.
- Насчет войны-то он правильно, - соображал вслух. - Но она же кончится. Вот увидите! Тогда я с ним обязательно поговорю. Потолкуем. А ты чего, Мыльная душа, зубы скалишь? Может, тебе по шее надо? Самостоятельно ты никак встать не можешь? Чтобы без моего тумака?
- Тимка Руль тебе правильно говорил, так ты: «потолкую», - еще один правдолюб нашелся, Евдокимыч.
- Шевелись, а ну, пошевеливайся! - Самозванец драл горло, не снисходя до подробных объяснений.