Группа делала дело. Ей это было привычно: одевать штаны, ботинки, умываться слегка, самую малость, чтобы, чего доброго, чистюлями не назвали. Получали инструмента лопаты, носилки, брезентовые рукавицы, чтобы из снега вытаскивать железяки, которые называются металлоломом. Воскресник - ну, давай воскресник. Группа шла туда, куда другие идут. Без особого, правда, энтузиазма: вперед не суйся, сзади не отставай.
- Стройся! Девятнадцатая, стройся давай.
Какой-то седоусый дядек, сумрачный, возможно, оттого, что и в воскресенье, как в будни, вкалывать надо за милую душу, дядек этот молча прошелся вдоль шеренги, попыхтел «козьей ножкой». Оттопырив пожелтевший от курева безымянный палец, сказал:
- Пять здоровых парней надо. Вагонные люка клепать будем. Ты, ты, - безымянным пальцем указал на Леху, на Федьку Березина. - И еще которых дайте. Лопат не надо, лопаты оставьте. Отбойными молотками клепать будете.
- Мушкетеры! - Самозванец расширил зрачки. - Пошли, Соболь. К железу ближе. В снегу ковыряться и Мыльный сможет.
- Нам где бы ни работать, лишь бы не работать. - Стась и сам знал, что острит не ко времени и без всякой нужды, но что сделаешь, так устроена у человека голова.
- Шаркун, слышь, Шаркун, ты тут вместо меня заворачивай, - Самозванец передал скипетр. Самодержавную власть. - Держи тут у меня дисциплинку.
Впятером направились они через товарный двор, наполовину заваленный снегом. После ранних весенних дней, когда с крыш капало, началась и с неделю бушевала метель. Тупики, стрелки завалило снегом. На ходу его убирали, а он все шел, шел, так что, наконец, тропинки превратились в траншеи. Снег мешал развернуться, нельзя было и оглядеться вокруг без того, чтобы снежные горы не маячили перед глазами. Установилась теплынь, тишина, как иногда бывает после бурана. Все училище вышло на снег, комсомольцев и некомсомольцев - всех сюда кинули.
Ну, этих-то, пятерых, выделили особо...
Они следовали за седоусым колонной по одному. Пропуская по траншее встречных жеушников, каждый из пятерых, словно бы невзначай, обязательно притискивал человека к снежной стенке, так что несмышленому много раз приходилось отряхиваться от снега, при этом похихикивая или застенчиво улыбаясь, - в зависимости от натуры. Не в драку же вступать с самой Девятнадцатой.
Через приотворенные двери депо разносился грохот пневматических молотков, звон железа. Избитые, изрешеченные пулями и порядком раскулаченные в прифронтовой полосе, вагоны загнаны были в тупик, рядом с депо. Ждали окончательного решения своей сиротской доли. На одних снег лежал метровой глыбой, другие, обметенные, осмотренные и остуканные знатоком, готовы были вкатиться в крытое помещение на внеочередной, не предусмотренный никакими хозяйственниками ремонт.
На путях с лопатами, метлами и носилками, рядом с жеушниками орудовали мастера и преподаватели железнодорожного училища, в основном, молодежь. В бушлатах, в потертых шинелях и телогрейках, в заношенных шапках-ушанках, в рукавицах и без рукавиц, они держались солидно, с достоинством педагогов: шутили и смеялись не часто и не так шибко, как это делали пацаны. Своя мера у них во всем. Преподавателя, мастера, больше из молодых. Парторг Петр Леонтьевич в беличьей шапке. Все свои. Учительница литературы Татьяна Тарасовна была в вязаной шерстяной шапочке, в серых пимах, в почти новой, немного, правда, не по плечу фуфайке. Все ей как-то к лицу было: и вязаная шапочка, и валенки, и даже большая, возможно с чужого плеча, фуфайка. Самая красивая, как всегда. Рядом с ней - Гамаюнов, вырядившийся будто на парад. Новая шинель, шапка. Теплая погода позволяла ему выставить напоказ новый галстук. Техмех Моисей Абрамович, пожилой человек, и тот заявился на комсомольский воскресник. Снег он вырезал кубиками, расставив широко ноги, бросал его через забор. А пацаны остановились, поздоровались во главе с самозванным старостой. Гамаюнов на это не повел бровью. Принял как должное. На воскресник явиться - это куда ни шло, а чтобы ему с ребятами - извини-подвинься: выходной же у него.
- Надоели - смотреть не хочется, - улыбнулся он тонкой, светлой своей улыбочкой куда-то в пространство, вроде пожаловался самому господу богу.
- Меняйте профессию. Мастер - это не для вас, - сказала Татьяна Тарасовна, мучаясь над очередным комом снега, никак ей не поддававшимся.
- После войны каждый найдет свое место. А сейчас - где нужней. Думаю, Родина оценит наш вклад.
- Полагаете, оценка будет высокой? А нужны ли кому ваши жертвы?
- Надеюсь, Танечка, это не выходит за рамки очередного укола? Но в моем характере прощенье и благосклонность. Я джентльмен, вы же знаете.