- Какой разговор. Надо, так надо, - Соболь пожал плечами.
- Мы сами хотели... - заюлил Стась.
- Собирались... -подтвердил Леха на всякий случай.
- Ну, ладно, хлопцы. Речь держать и агитировать вас я не собираюсь. Некогда. Да и сами, погляжу, разбираетесь, что к чему. И староста у вас - человек дельный. И агитатор вон, Соболь, имеется. Задание-то знаете? Ну, вот. Не буду мешать. Работайте.
Двери на миг впустили деповский гул и захлопнулись за Михаилом и седоусым дядьком.
Теперь Федьке полагалось по должности оглядеть долгим пытливым взглядом всю четверку. Ясна ли ситуация, не требуется ли дополнительных разъяснений. Только поглядеть. Голос можно не подавать, пусть по одним глазам понимают своего командира.
Ну, ничего, взялись. Загрохотали отбойные молотки, загудело железо. Мускулы успели застояться, не разработались еще после отдыха, пальцы держали инструмент некрепко. Однако ничего, шло дело. Потому что кончать надо было с заданием, никто другой за тебя кончать не будет. Программа действий - вот она: двенадцать люков. Работа, кажись, настоящая. Она же для фронта!
Неожиданно Леха запел.
Славное мо-оре, священный Байкал.
Он, Леха, числился в запевалах. Сейчас он пел во все горло, подражал тому старшине, который пел в бане, ночью, по дороге на запад. Соболь подхватил. Евдокимыч приладился к хору. Ничего, вписался, как тут и был. Стасю медведь на ухо наступил, он, конечно, потянул не туда, да в хоре ладно, сойдет, он же, хор-то, пополам с грохотом. Дал Федька Березин мычал. А может, самозванная душа, только рот разевал для виду, потому что сиплого его голоса все равно никто не слышит.
Нет, ничего была песня. Леха тянул баритоном, разводя грудь при каждом замахе. Удары клал в такт песне, они у него получались добрые, полновесные, как у молотобойца. Эх, раз, что ли. Одна штанина доле. Ну, жизнь была не дорога: что за жизнь, ежели не хряснуть как следует!
Стучали пулеметы пневматических молотков. Звенело, пело на верстаках железо. И песня лилась. Отражаясь от почерневшего потолка, смерчем кружили звуки по мастерской, волновали кровь, душу чем-то родным и заветным. Крикнуть бы, заорать во весь голос, садануть бы со всего-то, со всего плеча молодецкого, потому что горели мускулы. Гнись, железо, уступай, сдавайся на милость человеческой гордости, покоряйся. Выходя из-под рабочей руки новый люк. С песней давай, с песней появляйся на свет белый!
И побегут, застучат вагоны по рельсам. К фронту, с «гостинцами», значит. Вот так оно обстоит. Держись, немчура! Смерть немецким оккупантам! Только так обстоит дело!
Счастье
Юркин братан сидел выше всех. Дзинькая по тарелке и бухая в барабан, до невозможности сиял и встряхивал чубом. Пожалели в госпитале, не остригли. Командиров, видно, не остригают. Погоны лейтенантские, а такой чудак-весельчак. Юрка трясся от смеха. Понимал брата. Игорь чудил главным образок в его пользу. Не глядя, друг дружку видели, Игорь подкидывал палочку и, пока лет, разевал рот и смиренно следил за ее полетом. Это когда веселая шутка из оперетты. Если серьезное, то ничего. Глаза блестят, а ничего. Клюшка у него стояла рядом. При слонил к стулу.
Из госпиталя Игорь заехал домой, с сестренкой и матерью повидаться, на обратном пути - к Юрке, в жеуху. И на концерт. И за барабан сел, чтобы вспомнить старинку. И все же он стал другой, Игорь. Не такой, как был. Откуда-то складка над переносицей, ее же не было. И орден. Красная Звезда. Не смотрит на орден, как будто ему все равно, что у него там на груди. Рассказывал про какого-то Петю, про других товарищей. Вместе из военного училища, воевали вместе. Теперь Игорь едет к своим, на фронт. Ни про какой героизм не рассказывал. Шли два немецких «Фердинанда» на его окоп и стреляли. Ему было страшно, а ребятам ничего. Стыдно было показать, что страшно, и он командовал, и стрелял, а ребята сами знали, как в куда полагается бить. Его ранило. Воздушной волной выкинуло на бруствер. Ребята все же подбили одного «Фердинанда», другой отступил. И не было, в общем-то, героизма. Когда рассказывал, Евдокимыч все донимал Юрку:
- Скажи, пусть у нас заночует, в общежитии.
Юрка с братана глаз не сводил.
Оркестр разбредался по залу. Начали петь. Фокина племянница пела, Галинка. «На позицию девушка провожала бойца». Ничего песня. Галинка сама - тоже. Ленточка на голове. Ни с кем особо не знается: кивнет головой и - мимо. Гордая. С одним лишь плясуном Куриловичем, директорским сыном, остановится иной раз поговорить. Впрочем, Юрке какое дело: у него родной брат приехал. Лейтенант. С орденом. Все внимание, и концерт даже, - все для него.