- Юрочка, не обижайся, я больше не буду... оскорблять доблестную, - впилась сильными пальцами в рукав гимнастерки. Столько смеха, наигранной радости в ее глазах! Непонятными, необъяснимыми путями дошло до него, что это спектакль. И, возможно, рассчитан на зрителя, на того, кто явился за приглашением к очередному танцу, ожидая, когда к нему, наконец, обернутся. На Куриловича. Юрка понял игру, без лишних слов развернул дальше:
- Поцелуй - тогда помилую, - заведомую чушь брякнул. Глупость, в общем. Обернулся он к ней мороженой, не раз битой своей скулой. Она приподнялась на носки и звучно поцеловала. Соболь даже не успел вздрогнуть. Странное, теплое, при всех.
Но это же спектакль. Ну, да. Соболь про себя начал оправдывать Галинку, будто она в оправдании сильно нуждалась. А щеки, они у него горели без зазрения совести. Физиономия на радостях расплывалась с Лехину варежку. Юрка оглянулся. Никому ничего до Галинкиной выходки. Плясун Курилович стоял навытяжку, обалдело помаргивал обоими глазами. Соболь расправил плечи.
- Вам кого, дружок? Ась? - приставил ладонь, будто плохо слышит.
Стась, во все глаза наблюдавший за другом, гоготал, придуриваясь, едва не на весь зал.
- Сила! - вытирая глаза, всхлипнул даже.
- Бесстыжая! - рубанул Евдокимыч.
- Сильны черти, - покачивая головой, одобрил Юркин братан. При этом он зачем-то Татьяне Тарасовне пожал руку и пояснил что-то насчет невинного поцелуя, с чем она, хотя слегка покраснела и опустила глаза, все же согласилась.
- Здравствуй, Таня!
Голос Гамаюнова прожурчал ручейком. Мастер Девятнадцатой группы словно бы только-только заметил присутствие молодой учительницы и немало этому удивился.
- Представь, я очарован твоим талантом...
Татьяна Тарасовна поклонилась жеманно. И то ли не слышала, что он говорил дальше, то ли не поняла значения слов, обернулась опять к Юркиному братану, удивленно рассматривающему пришельца. Гамаюнов кивнул головой, чуть-чуть, слегка, дабы не поступиться своим высоким достоинством. Игорь ответил Гамаюнову тем же.
- Будете танцевать, уверяю вас. На своей свадьбе, Игорь Иванович... Ну, хорошо, ну, в конце концов, танцы - не главное в жизни, так ведь?
Татьяна Тарасовна убеждала, уверяла, требовала, чтобы с ней согласились немедленно.
Оркестранты ударили плясовую. Сила. Юрка впервые услыхал, как - не гитара, не баян - духовой оркестр исполняет «цыганочку».
Какой-то второкурсник замысловато выкаблучивал вызов Михаилу Михневскому, комсоргу училища; тот, оглянувшись на Игоря, для приличия поломался. И пошел по кругу. Плясуны потянулись вперед, Курилович-младший исчез тоже, Стась, Евдокимыч, Юрка Соболь с Галинкой - туда же, за всеми. Комсорг чуть не переламывался надвое, чуть не рассыпался на части Михаил Михневский. Лихорадка, что ли, трясла. Оркестр гремел, дудачи сияли. Капельмейстер в офицерской гимнастерке с широким, как у Игоря, комсоставским ремнем, следя за Михаилом Михневским, пристукивал носком хромового сапога. Второй раз в жизни видел Юрка Соболь такое ловкое исполнение. На танцульках однажды в этом же зале плясал Кайма. А тут сам Михаил Михневский, не кто-нибудь. Стройный, симпатяга парень, светлая голова. Дает человек жизни!..
Все, все - даже Гамаюнов! - тянулись вперед, потому что впереди было самое главное. Один-разъединственный человек - Кайма, - только он один скучал на вечере: не захотел плясать, сник. Зевал, угрюмо поглядывал с тыла на спины болельщиков, горячим кольцом сомкнувшихся вокруг комсорга.
Три солдата
Лейтенант Соболев рассказывал смешные истории из военной жизни. Показывал фотографии друзей. Оказывается, на командиров учатся такие же, почти такие парни, как они. Малость и постарше, а тоже шкодничать любят. От лейтенанта ожидали главного. Видел живых гадов, стрелял по ним из ручного пулемета (командовал же пулеметным взводом!). Он, конечно, немало уложил их на нашей родной земле, только молчит, не расскааывает. Возможно, когда улягутся спать. Вполне возможно. Тогда оно интереснее.
Сидеть в натопленной комнате (Фока выдал угля сверх нормы), бок о бок с боевым командиром, по-свойски скинувшим широкий комсоставский ремень с портупеей и даже расстегнувшим на гимнастерке пуговицы, - эх, штука. Малина, не жизнь.
Только жизнь, как кино, оборваться может на самом интересном. Свисти, не свисти - от тебя не зависит. Суматошный Фока влетел вместе с ветром. Постучался, конечно, для вида. Мол, народ мы культурный, не так себе. И влетел. И сразу закончилась интересная людская жизнь. Затараторил про погоду. Про метели, про морозы, которые с точки зрения Фоки, доживают последние дни. И по всему было видно, что главный камень Фока пока еще держал за пазухой.