- А я за тобой, товарищ Соболев! - наконец, выложил. - Поговорили - и будет. Спасибо на том. Им хоть всю ночь рассказывай - все одно мало. Знаю я этих огольцов. Надо же отдохнуть с дороги, солдату оно никогда не лишне. - Не к теще на блины едешь. Ну, и давай собирайся, ко мне пойдем.
Таковы дела. А что, перечить будешь? Федька невразумительно что-то промычал, возраженье какое-то, - Фока зыркнул на него глазищами. Проворковал неожиданно ласково:
- Дорогой друг, об этом мы завтра с тобой потолкуем.
Самозванец прикусил губу, Фока тем временем продолжал рассыпаться в любезностях:
- Ну, что вы тут будете с ребятами? Ни поговорить по-братски, ни отдохнуть. У меня как раз пустует кровать. Если надо, Юрию отдельно сообразим.
Врываться, нахально уводить боевого командира! Только Фока способен на такие дела. Группа, конечно, в рот воды набрала. Возмущенье, возмущенье, но о чем говорить, когда лейтенанта им даже угостить нечем! Фока знал эту слабость за Девятнадцатой группой и намекал вполне откровенно. Стоило лейтенанту один раз посмотреть на меньшего брата - растерялся, что ли, - Фока воодушевился, окончательно перешел в наступление.
Юрка прикидывал: хорошо ли, плохо ли, если они с братаном оставят Девятнадцатую с носом, а сами пойдут чай распивать к Фоке с Галинкой. Оно не мешало бы, да по совести говоря, сердце Соболя колотилось, и не потому вовсе, в силу какой-то другой причины, само по себе выстукивало музыкальную радость. Нет, все же выходило неправильно.
- Иди, раз зовут, - милостиво распорядился Самозванец.
- Ты, Юрец, ни при чем, иди.
- Ты не переживай, - оправдали его Стась с Евдокимычем.
- Да, ты чего, Юрий! - дивился Фока. - Брат с дороги, ты сам зови, чтобы отдохнул с дороги. Эх, мозги у тебя. Куделя - не мозги... - В конце, возможно, припасено было словечко образное, но Фока вовремя прикусил язык. Мужик совестливый.
Его порог Юрка переступил последним. Чего лезть вперед? Для Фоки Юрка какой гость? Не он погоду делает - Игорь. Фронтовик. Обоих - и Фоку, и брата - Юрка пропустил вперед, сам - последний. Понимал ситуацию.
Шипело на сковороде что-то невообразимо вкусное. Галинка в белом передничке с пылающим лицом крутилась на кухне. Увидела, кто пришел, быстрей закрутилась... Пела: «На позицию девушка провожала бойца». Переоделась. Орудует. Глаза смеются, сама возле жара пылает.
- Проходите давайте, располагайтесь, как дома, - ворковал Фока. - Галина! - завернул кадык в сторону кухни. - Как картошка, Галина?
- Я только поставила.
- Ну, вот тебе... На женихов смотришь, а картошка не готова.
- Ладно, дядь, ни на кого не смотрела...
Фока по-свойски, по-домашнему подмигнул Юрке Соболю. Поканителившись без толку, стал собирать на стол. А что, пусть собирает. Юрка тем временем рассматривал пол, потолок, стены. Стены внимательней. На них висели портреты каких-то незнакомых людей, семейные фотокарточки. Он их давно заметил, еще в первый раз, а теперь разглядывал. На одной, выцветшей и пожелтевшей, увидел он молодого Фоку в кругу таких же, как Фока, бравых солдат-щеголей. У кого во рту, у кого в руках папироса. У каждого папироса. Сапоги гармошкой. У одного рука положена на кобуру с пистолетом. На пустую кобуру, возможно... Фоку Юрка узнал сразу. Тонкая шея, кадык. И нос-то, нос - ишь, рубило! - не спрячешь.
- Юра! - оторвал Галинкин голос от фотокарточек. - Пойдем со мной в погреб, я боюсь одна, Юр.
- Пожалуйста. Кто бы возражал...
Галинка шла впереди, в Фокиной шапке, в ситцевом горошковом платье, в котором он ее увидел первый раз дома. Ночь тихая, звездная. Мороз, хотя и не очень, потому что без ветра, а все же. «Простынет, дурочка», - думает Юрка. Сам тоже в одной гимнастерке, да ему-то что сделается: он жеушник. Валенки ее поскрипывали, оставляли плоский след самодельной подшивки. Лопатки шевелились.
Погреб расположен в сарае, во дворе общежития. Сарай у Фоки общественный, просторный, закрывается без замка. Если кому надо, - пожалуйста, к услугам лопаты совковые, штыковые, два лома, кирка со сломанной ручкой, ведра, скрипучие сани с приплетенным коробом. Валяй, бери. Там же, в общественном месте, лежит и личный, вовсе устаревший Фокин скарб, густо подернутый пылью и инеем, частично переложенный негодным уже для носки бельем, тряпьем разным. Связано все бечевками.
Отворялись двери со скрежетом. Должно быть, Фока нарочно не смазывал петли, чтобы слышно было, как входят в его сарай. В темноте сарая они на миг потеряли друг дружку. Нет, он почувствовал ее теплую руку. Как по клавишам пробежались пальцы, уютно уместились в его руке. Она потянула в неизведанную темноту, выпростала руку. Чиркнула спичкой.