- Ты же добровольно, Игорь...
- Не кивай на меня, я тебя старше! Ему - одно, а он все - свое. - Игорь отколупнул от пластушки лист капусты, сердито разжевал, не глядя на младшего брата. - Я шел по призыву, как положено. Меня учили. Мне сейчас нельзя дома. Стыдно, понимаешь? А ты отколешь номер - имей в виду, мать не выдержит. За Юру, говорит, за одного сыночка спокойна. Будешь за такого спокойна! Эх, ты... Да здесь вы полезней. Нужней. Так и передай сопливым мушкетерам: ну-уж-ней! Понял?
- Игорь, мы резервы.
- Будешь разговаривать с ребятами?
- Ну, поговорю, если...
- Никаких «если», - отрезал Игорь. С непонятным страхом Юрка отметил, что брат совершенно трезв.
- Скажешь: командир говорил. Приказывал думать. Агитацию у меня вести правильную! Знаю, это ты можешь. За тобой всегда табун ребят, с детства. Но ты вот что, ты и не комсомолец, как погляжу. Вожак из тебя вышел бы, кабы не дурь в голове. Это я тебе, как брату, по секрету...
- Да все уже, договорились с Михаилом Михневским, с комсоргом.
- Ну правильно, раз договорились. А теперь вот что. Теперь, Юра, поспать неплохо. И молчи у меня про войну, ни слова. А то я как бы тебе не накостылял по-братски.
Последние слова были пьяными. Значит, снова был пьян.
- Поедешь домой - расскажи матери... Скажи: совсем здоровый, клюшку закинул к чертовой бабушке, и пусть не плачет: вернусь, как положено, как все... - Громко высморкался в клетчатый платок, положенный матерью, помолчал. - Она обиделась. Меня хотели вчистую, совсем. Вроде - отвоевался птенец. А я, Юра, командир, комсомолец, ну, как меня вчистую? Понимаешь, Юра? Ну, я и говорю. Пошел в военкомат. Нога - это нерв задетый, она растопчется. От одного верного человека слышал. Из госпиталя на костылях пришел, сейчас - вот, пожалуйста. Ты ей скажи, пусть она не плачет зря. Никто пусть не плачет. Нечего плавать, раз такое дело...
Появилась Галинка в своем горошковом платье. Она не ложилась: не то шила, не то читала на кухне. Слышала разговор или не слышала?
- Ложитесь, Игорь Иванович, постель готова. И Юра с вами.
- Галь, а может, нам в общежитие? - очнулся Соболь от долгих раздумий.
- Вон ведь че. Дядю разбужу, он задаст общежитие, - Галинка щелкнула выключателем, ,
С минуту Юрка постоял возле нее оболтусом. Чувствовал: вот она, рядом, - но тишина не предвещала ничего доброго. Нет, тишина была нехорошая. Под Игорем, повернувшимся набок, скрипнул пружинный матрац. Юрка вздохнул, побрел к кровати. Оставил Галинку, неизвестно за что на него надувшуюся, одну посреди темной горницы.
Игорь спит. Он и раньше, в мирные времена, засыпал мгновенно, едва только прикасался к постели.
«Командир, комсомолец...»
Вот идут на окопы фашистские танки. За ними - пехота, а наших мало уже: тот ранен, тот - эх, мать честная... ПТР бьют по танкам, пулеметы и минометы отсекают вражескую пехоту. Между тем выкладываются последние противотанковые гранаты. Игорь похудел, осунулся, постарел, гимнастерка на спине мокрая. Командует: ни шагу назад! А людей-то, эх, где люди?
И вот тут, в самый этот момент... Да вот же они: один по одному в окоп прыгают Федька Березин, Леха, Стась, Евдокимыч и другие. Еще младший братан Игоря... «Откуда же вы взялись, милые мои, орлы вы мои дорогие?» «Из Девятнадцатой мы. Принимай, командир, пополнение. Расставляй кого куда. Командуй».
И держись, держись тогда, фашистская сволочь!
Пал Сергеич
Среднего роста он, худощавый и чисто выбрит. Подбородок и верхняя губа отливают синевой, на месте которой, если не трогать бритвой, обязательно вырастут буйные борода и усы черного цвета. Русые волосы жесткой челочкой спадают на приподнятую, будто от удивления, бровь. Коричневые глаза либо грустно поглядывают издалека, либо смеются. Одет в солдатскую хлопчатобумажную гимнастерку с широким ремнем. И еще темно-синие галифе, заправленные в хромовые, поскрипывающие сапоги.
Первым делом он доложил о себе. Догадался. Девятнадцатая не любит играть втемную. Вон Гамаюнов ходил рядом, а что за гусь - осталось загадкой. Да о чем Гамаюнову рассказывать? А это - воевал человек. Выписался из госпиталя. Ранили, правда, обыкновенно: осколок от мины и все. А как с немцем в траншее дрался - расспросили во всех подробностях. Было дело, длиннорукий оказался немец. Прижал к стенке и душит.
И задушить не может, и отпустить боязно: не уверен, что первый добежит до оброненного автомата. Уж так получилось, что оба ни с чем. Ни ножа поблизости. Так вышло. Наверху бегут, лупят фрицев почем зря и, можно сказать, через голову перескакивают, а нет чтобы в траншею сигануть, помочь Пал Сергеичу! У него потемнело в глазах, на одной, говорит, злости держался. И может, задушил бы немец, да выдохся. Ослабел. Едва на ногах выстаивает. Отпустил Пал Сергеича, сам руки кверху, лопочет: веди, мол, к своим, чего еще, раз всех наших расколошматили. И Пал Сергеич, не будь дурак, привел. Героем оказался. А шею, говорит, сейчас еще больно...