- Не горячись, Алексей, - говорит, ребром ставя линейку и прицеливаясь на свет. - Видишь, завалил? Гляди сюда... А я что говорю? Напильник - инструмент тонкий, чувствовать его надо. Ну-ка, покажу, дай-ка. Сам выправишь, не маленький, я только покажу. Нет, дорогой, если... Тебе тогда не за что будет оценку ставить. Но ты же много сделал! Доведешь до ума. Вон какая фигура!
Шуточкой, прибауточкой, а не уступит. Соболь прислушивался, делал для себя выводы. Ну, Пал Сергеич, ну, гусь. Впрочем, какие могут быть скидки. Будто бы так, между прочим, приблизится к своему верстаку, в двадцатый раз прикинет линейкой на свет. Опять к мастеру.
- Пал Сергеич!
- А? Ну, ну. Иди, заправляй шабер. Видел твою работу.
Юрка испустил вздох облегчения, подмигнул Лехе ехидненько: больша, мол, фигура, да дура. На плите что: там шуруй, знай, по плоскости - и к тисам. С шабером, верно, мозги тоже не лишние человеку. Однако же, чтобы и спина не была сухая. Шевелись, пошевеливайся. Жик - начальная проба. Шабер острый, вместе с масляными черными отметинами сдирается слой металла. Тонюсенькая пленка, а все же. Жик-жик. Пленка собирается кучками. Где прошел шабер, там поблескивает слюдяной узор. Еще малость, скоро конец, скоро к плите топать. Узор получается добрый, сетка чище. Серебрится поверхность плитки. Меж лопатками уже не зудит, сводит лопатки. Рукам хоть бы что. Спина! Тоже привычку надо в три погибели гнуться.
Не слышно хаханек. Мыльный и тот вкалывает. Впрочем, Пал Сергеич за что-то шугнул его от стола. Фискалил, должно быть, как от стрелка драпали. Не утерпел, конечно. Может, на Юрку Соболя капал. Эх, человек. Ну, человек. Ладно, попал в Девятнадцатую. Повезло ему...
От шабера получается красивый серебристый узор. Будто стекло, разрисованное морозом! Евдокимыч любовался. Склонял голову то вправо, то влево. Руки - в бока. Дак, если разобраться, на металле можно сотворить какой хочешь рисунок. Например: лесная сторожка, из трубы - дым... Картины возникали в голове. Случайно скользнув в это время глазами по фигуре Соболя, Евдокимыч засек на себе его внимательный взгляд.
- Него глядишь, Соболь? - неловко чувствовал себя Евдокимыч. Будто на чем нехорошем его изловили.
- А нельзя, что ли? - тот отозвался лениво.
Евдокимыч не то чтобы успокоился от ленивого Юркиного голоса, нет, просто был ему благодарен, Соболю. Подошел ближе.
- Слушай, Соболь, давно я хотел спросить: чего ты последнее время... такой... хмурый?
Соболь отмахнулся, продолжая работать. Так, мол, всё перемелется - мука будет.
- Да уж не так, не так чего-то. Молчишь и молчишь. Думаешь, по твоим глазам не видно?
Юрка будто бы не расслышал его. Работал. Потом вздохнул. Отставил шабер.
- На душе, Евдокимыч, тревожно, а что - сам не знаю... Как тебе объяснить?.. От братана давно письма нет, ну, соображения всякие... Сегодня спал плохо...
- Он живой, Соболь, вот увидишь. У меня предчувствия верные...
Евдокимыч заметил на губах Соболя начало улыбки. Ну, ничего, пусть начало. Опять вздохнул Соболь, взялся за шабер. Евдокимыч в задумчивости побрел к своему рабочему месту.
Пал Сергеич прохаживался по мастерским.
Первая ласточка
В распахнутые двери широко шагнул Михаил Михневский.
- Что за шум? Почему не работаете?
С яркого уличного свету не мог он никого разглядеть. Мигал, щурился. Потому что в коридор мастерских солнце не попадало, было темно. Пал Сергеич говорит, когда-нибудь рабочее место человека будет освещено искусственным солнцем...
- Перекур у нас...
- А, ты, Юра? - узнал комсорг голос Соболя. Взял под руку. -Тебя мне и надо. Отойдем давай. Вот сюда. - Он открыл подвернувшиеся двери. Пустующая прихожая инструменталки. Бачок с кипяченой водой. Голый стол. На нем укреплены маленькие тисочки. Строганая доска, соединившаяся собой два березовых чурбана. Скамья, значит. На стене укреплена керосиновая лампа, на всякий случай, если погаснет свет. Инструментальщику, дяде Ахмету, она и самому не лишняя, эта лампа. Семейка у него добрая - шесть или семь едоков. Часто вечерует, стучит, самокруткой своей дымит сверх программы. Заклепать тяпку, лопату, насадить черенок, запаять кастрюлю, ведро - пожалуйста: дядя Ахмет все может.
Последнее время Соболь часто видел комсорга, выполнял поручения по дежурству в училище, у военного кабинета. Теперь ожидал нового ответственного задания. Возможно, охрана важного объекта, возможно, всей группой... Комсорг сиял, как начищенный чайник: все сегодня располагало к доброму настроению. С утра оно доброе. Случаются такие удачные дни, когда все, на что ни посмотришь, вызывает улыбку. В такие дни человек - гений: все ему по плечу, все может. Не в такие ли моменты зачинается все большое и все великое?