- Давай, Юра, присядем. Ну, ненадолго, есть один разговор... Сейчас я - прямо из райкома. Нам объявлена благодарность за... за бдительность, в общем. А персонально, знаешь, кому? Ну, тебе, тебе, Юрка! Поздравляю, - крепко, по-мужски пожал руку. Как мужчина мужчине. - Ну, конечно, и рекомендация тебе в комсомол обеспечена, Юра. Оказывается, ты вспугнул бандитов. Шли, возможно, разведать, а точно, к нам шли... Есть сведения... В общем, сегодня ночью взломан военный кабинет у соседей, в десятой школе. Такие дела...
- У, шакалы, - качал головой дядя Ахмет, невольно слушающий разговор.
- Оружие? - воскликнул Соболь. Беспорядочный рой мыслей зашевелился в голове Соболя. В коридоре улюлюкали, смеялись и щелкали по чьей-то покрасневшей ладошке. Юрка слышал, но теперь почему-то не понимал, отчего там ликуют, над чем потешаются.
Виделось ему, как по темной лестнице бесшумно крадутся две тени: длинная и короткая. Ну, да, длинная и короткая...
- С дракой, Юра, окончательно все улажено. Больше не устраивайте групповых потасовок. А то несолидно как-то получается: группа выходит в передовые и вдруг - на тебе - побоище. Какие же вы тогда передовики? И заступайся за вас, за грешников.
Юрка опустил голову вовсе не потому, что Михаил Михневский отчитывал: мерещились ему те двое. Две тени. Осторожные, тихие, будто нарочно подосланные ему для проверки твердости духа.
Стоял он тогда на посту, у военного кабинета.
Пусто и темно было в вестибюле. На половицах лежала полоска света. Через необитые двери учительской слышались голоса мастеров и преподавателей. Педагогический разговор не интересовал Соболя. На улице подморозило: он вслушивался в хрустящие шаги прохожих по гулкому тротуару, высчитывал дни, когда наступит весна.
И тут донеслось до него шарканье по ступеням. Интересно, как не слышал открывающихся дверей? Бледный уличный свет из высоко поднятого окна обозначил на лестничном переходе две тени: длинную и короткую. Кто-то воспользовался. Идет совещание, двери не на запоре - пожалуйста. Но Юрка-то стоял как раз на дороге» его не минуешь...
«Стой! Кто идет!» - спросил, как положено по Уставу.
«Дыши в сторону!» - был ответ.
«Стой! Стрелять буду!» - глухо приказал Соболь и сам своего голоса не узнал.
«Открыл курятник», - знакомо вздохнули с лестничного пролета.
«Чей это голос?» - не к месту подумал Юрка Соболь. На всякий случай он щелкнул затвором малокалиберки. Короткая тень, что двигалась впереди, юркнула за поворот.
«Ты что, спятил? Своих не узнал?»
Все тот же был шипящий голос, только наглости, кажись, поубавилось.
Ну, ясно, ну ,он! Теперь ему известный он, голос. Теперь понятно Соболю, кому он принадлежит. Холодило в груди нудным, противным холодом. Военрук капитан Хусаинов не давал патронов, а все равно требовал: часовой - лицо неприкосновенное! Будь решительным. Винтовка хотя и малокалиберная, ТО3-8, а все же - оружие. В случае чего - бей прикладом, справа, значит, под левую ногу, с дальней дистанции. Соболь, сжав в руках тозовку, нахально пошел на незнакомцев. Не торопясь. Торопиться ему было некуда. Громко отпечатывал каждый шаг, чтобы слышали эти два типа. Часовой все же, какой ни есть: лучше, если по добру смоются. Только бы не догадались, что без патронов, только бы не это, ну, только бы… Ухнут еще чем-нибудь тяжелым по куполу. Тут гляди в оба. Соболь печатал шаги, не убавляя твердости. На всякий случай готовил удар под разноименную ногу...
Ну, ничего. Проводил донизу. До дверей. Напоследок, правда, ему обещано было, что разыскан и извлечен будет из-под земли и «гляделки его поганые», как пить дать, будут выколоты. С перспективой, в общем. Повисло еще в темноте ругательство гнусное. Потом захлопнулись тяжелые, подбитые дерматином и войлоком двери - и все стихло. И от этой гнетущей внизу, под лестничными пролетами, тишины ему сделалось не по себе. Кожу на спине пощипывало легким ознобом, а во рту пересохло так, что случись что, - ему бы не крикнуть. Второе, боковое зрение панически неверно определяло, как будто кто замахивается, чтобы по голове... Короткий, как вспышка молнии, приказ поворачивал Соболя, заставлял делать смешные, дергающиеся движения и всматриваться в темноту, направлять туда дуло малокалиберки. Темь, однако, была натуральная, пустая, без присутствия существа живого.