- Дак нам не надо повторять команду. Девятнадцатая, она такая группа. Для госпиталя, значит, для госпиталя.
- Значит, договорились, - поднялся гость.
- Одни пойдем или как? - Федька уточнил обстоятельства.
- Да нет, ребята. Восемнадцатая уже собирается. А мы предупредим мастеров. Надо идти, - на ходу уже пояснил Михневский.
- Вот это ничего! - присвистнул Самозванец, когда закрылась дверь за посетителями. - А Восемнадцатая-то! Уже собирается! Ну, прилежные...
Не было нужды подгонять пацанов, Березин никого не подгонял. Он сам с собой разговаривал, душа самозванная.
Колючий, злой ветер подкарауливает людей на виадуке: жарит сбоку. Верти, не верти головой - куда спрячешься. Ни нос, ни щеки не побелеют от такой заразы, наоборот, краснеют, как помидоры. Скулы сводит, будто от смеха, а нисколько и не смешно. Скорее, наоборот.
Ветер разогнал тучи. Всходила большая, холодная, начищенная до блеска луна. Тонкими паутинками сверкали внизу рельсы незанятых путей. Группа не в лад дробила ботинками. Нет, не одна, - две группы. Километровый виадук гудел от шестидесяти пар разнокалиберных ног. На товарную станцию топали две группы. Мастер Воронов, как положено, держался во главе Восемнадцатой. Бухали они не так громко, и в шаге не было у них широкой вольности. Выводок прилежных прилежно и топал. Девятнадцатая, во главе с Пал Сергеичем, не смешивала с ними своих рядов. Она была сама по себе, в чистом виде.
- Вот дает. Пришить бы воротник к телогрейке, чтобы в сопатку не дуло, - кряхтит, крутит туда-сюда головой Механиков.
- Эй, гамаюновцы! - шлепнул губами один из прилежных. - Не отставай.
Староста Чесноков наподдал крикуну леща с вывертом. И правильно сделал: не Девятнадцатой же вразумлять олуха.
- Я хотел на соцсоревнование вызвать, - вздыхал губошлеп.
Справа, на сортировочной горке, тутукала, трудилась маневровая длиннотрубая «ОВ»ечка. Знаменитый «ФЭДЭ двадцать один три тыщи», наверно, в рейс ушел, пилит где-нибудь на перегоне. Теперь на нем другой машинист, не Лунин.
По левую сторону от виадука, как обычно, неисчислимыми рядами стояли эшелоны с углем, с коксом, платформы с закрытыми в брезент «гостинцами» для фашистов. «Илы» с зачехленными носами, нацеленными в ночное небо. Совсем открытые «Яки». Вагоны, вагоны, вагоны...
Внизу, между вагонами, стало теплее. Ветер заметал сухую колючую крупу, кружил, заходил с разных боков. Утерял, видно, главное направление и метался, как полоумный, не знал, что ему дальше делать. Здесь было теплей значительно.
Сарай с лопатами, с ломами, с метлами и с другим мелким скарбом был открыт. Возможно, их медали: кто-то все приготовил, лопаты штыковые, лопаты совковые, просто лопаты с черенками и без черенков. Бери - не хочу. Ребята набросились на инструмент словно боялись, что не хватит на каждого. Прилежные, конечно, первые, им, как всегда, больше всех надо.
- Э. Девятнадцатая, чего зеваете? Навались! - скомандовал Самозванец.
Началось столпотворение вавилонское. Парни поняли ситуацию: вооруженный до зубов противник обязательно становится и сильней, и нахрапистей, так что с ним тогда по доброму не столкуешься. Прямо на глазах прилежные разбирали все самое лучшее. Лопаты брали обязательно с целыми черенками, все прочие оставляя неизвестно кому. Поднахлынула Девятнадцатая. Стадом, горным потоком. Такого напора от нее просто не ждали. Растерялся противник, расстроил свои боевые порядки. Не выдержал натиска, стал отступать на заранее подготовленные позиции. Девятнадцатая напирала, напирала, и еще до конца не исчерпаны были ее резервы. Никому уже, кроме нее, не было никакой возможности подступиться к лопатам. В бурлящей середочке, правда, возился один неприятельский воин, как заблудившаяся овца в чужом стаде. Стась разбежался с гиком, с дурашливым визгом, уселся верхом на этого отщепенца. Ноги свесил, каналья. Длинные руки Стася потянулись к совковой лопате. За нее держались, правда, еще чьи-то руки, но лопата была приличная, с отполированным березовым черенком, за нее можно было и побороться. Игра стоила свеч, значит, прочь сомненья и колебания! Стась сидел на плечах противника, у него же из рук и лопату тянул. Стася, конечно, скинули, хотя и не сразу, потому что мешала суматоха и толчея, в которой не просто бывает развернуться со всеми удобствами, так что некоторое время держали его на себе в силу сложившихся обстоятельств. После, конечно, и под бок двинули за нахальство. Он ничего. Он похихикивал мелким смешком, выбирался из содома, где звенел раскаленный в жаркой схватке металл и гремели рукоятки, где перекрещивались друг с другом нахальные руки. В стороне раздавался ненатуральный, искусственный басок Мыльного. Пользуясь славным именем независимой Девятнадцатой группы и, к тому же, порядочной суматохой, брал он на горло то одного, то другого прилежного.