Оружия хватило всем. Разошлись силы неприятельские. Девятнадцатая - в одну, прилежные - в другую сторону. Гремели, звенели доспехами, взятыми с бою, не находили никаких слов для общения с противной стороной. Каждая сама по себе.
Мастер передовой группы, солидный человек Воронов, и Пал Сергеич возвращались из какой-то конторы. Метили всяк на свою ватагу. Соблюдая педагогическую дипломатию, доругивались на ходу вполголоса.
На третьей скорости Пал Сергеич подкатил к Федьке Березину и зло, во всеуслышанье пояснил:
- Побить захотели. Нос утереть. Покажем, говорит, как надо работать. Это нам-то. Каши мало ели! Ребятам не говоря, пусть зря не волнуются. Не надо им! - гусем шипел Пал Сергеич.
Самозванец сдвинул шапку на лоб, возмущенно присвистнул. Не говорить, ха! Дудки, Пал Сергеич. Извини, товарищ мастер. Чтобы прилежные опять вперед высунулись? Федька душу вынет из каждого, кто позволит им высунуться вперед.
- Эй, вы! - он сощурил глаза на Леху, на Тимку Руля и на Маханькова с Сажиным, бездельно толкущихся в ожидании последних известий. - Слыхали? Поняли? Убью, если кто знать не будет!
- Не отвлекайся, Березин, с тобой говорю. Люк открывал у пульмана? Идем - покажу. Один - я, другой - ты с ребятами. Но осторожней. Чтобы крышкой кого не пришибло! Глядите у меня.
Не обращая внимания на свою доблестную группу, гудящую, колдующую над проблемой мирового значения, мастер сидел на корточках, кряхтел, сопел, выбивал ломом задвижку замка. Когда она подошла к критической точке, - махнул варежкой, чтобы пацаны отодвинулись дальше. Крышка бухнулась на металлические опоры, люк отворился, показал угольное нутро пульмана. Загрохотал, загудел, пошел уголь. Выкатывались комья, мелочь скрипела и скрежетала по железному желобу. Хрустнула вдруг, осела многотонная масса. Девятнадцатая оживилась, взялась за лопаты, рассыпалась вдоль вагона. Иные полезли наверх.
Сопели, носились, бегали. Ширкали, звенели, бухали инструментом так, как никогда до этого не ширкали, не звенели и не бухали. Потому что для госпиталя. Пусть солдаты выздоравливают.
Уголь сползал, оседал, проваливался. Ломом поддевали те комья, которые задерживали общий поток. Скособочившись, пританцовывали на наклонной плоскости. От одного затора к другому. Мелочь образовывала пыль, они пыхтели, отплевывались. Вполголоса, чтобы не засек мастер, гнусным словом ругали Гитлера за то, что по его вине вкалывать приходилось сверх нормы, на сон грядущий, к тому же без намека на дополнительный харч. Когда дела шли хорошо, вверху, над головами работающих повисала частушка:
Вышел Гитлер на крыльцо, почесал...
Шаркун был верен себе. Откуда что брал. Сочинял, что ли, по ходу дела?
- Эй, вы, длинноязыкие! Пал Сергеич всыплет...
Бухали наверху, ухали, провожали уголь струйками, ручейками, потоками, пока движение не остановилось и не успокоилось вовсе.
Ворочали глыбы, скребли совковой лопатой, швыряли вдаль и носили на руках большие комья. Дышали паром.
- Ну-ка, Стась, у тебя длинные грабли, обхвати эту дуру.
Длинный Стась, покачивая верхушкой, тащил пласт угля. Припадал на один бок, хромал, едва не переламывался надвое. Механиков с Толькой Сажиным - те поумней, те двое волокли один ком.
- Давайте, хлопцы, давайте, - подбадривал Мыльный.
- Ты что? Ты командуешь. Мыльный!
Волновалась благородная Девятнадцатая. Мыльный едва поспевал отругиваться. Кто-то сзади неловко, потому что мимоходом, и не шибко вежливо дотянулся варежкой до лица, кто-то коленом двинул, кто-то и поддержал великодушно, чтобы, чего доброго, не загремел Мыльный с кучи. Все наспех, все мимоходом.
А что. Девятнадцатая не даст отбиться от рук.
Кипело вокруг все, что можно было увидеть при лунном свечении. На виду у Девятнадцатой группы, в тридцати, не более, шагах копошились и суетились прилежные. Ни передышки, ни разгиба спины. Ни себе, ни людям - вот черти. Своим прилежанием готовы нагнать тоску на самые, что ни есть, жизнерадостные сердца.
Невдалеке от вагона, между тем, росла угольная гора. Леха совковой лопатой метал на нее уголь. Добирался до отверстия в люке. Лопата была как живая в его руках, Леха играл лопатой.
То ли в теле прибавились градусы, то ли на улице потеплело: ветер уже не сводил скулы, наоборот, казался мягким, ласковым, как руки матери. Спина была мокрая. Пацаны скидывали варежки, распахивали телогрейки. Пал Сергеичу нельзя лопатой, он брал комья руками, не прижимал к себе, чтобы не испачкаться. Никому никаких указаний не давал. Но вот остановился, перевел дух.