Костер вырастал больше, больше, тени густели, и круг жеушников расширялся, увеличивая в ночи ореол света. Отблески малинового пламени горели на зубах и на скулах ликующих пацанов.
Из темноты возникла фигура Михаила в Михневского.
- Здорово, орлы! - прираздвинул слегка жеушников. Его пустили ближе. С Лехой - за руку. - Давно не видел тебя. Как ты, не похудел? Нет? У, бицепсы, гляжу стальные. - Он был в добром, как всегда, настроении. Проверял Лехины бицепсы.
- У-уй!.. - Леха взбрыкнул от щекотки, и Михневский едва устоял на ногах.
- Что, брат, покидываешь? Думаешь, я не могу? У меня, брат, тоже бицепсы были.
- А ты, поборись с ним, с Лехой-то, - затравила Девятнадцатая.
- Точно, давай, Миша. Леха, он только с виду здоровый.
Чудаки, он же пошутил, Михаил Михневский. Как же они не поняли? Он огляделся по сторонам: что, мол, случайно вы не опупели? Комсоргу училища бороться с неотесанным первогодником!
- Да вы что, в самом деле? Мне только и осталось - в каждой группе бороться. Видишь, что они надумали, Леха?
Леха застенчиво улыбался.
С неделю повисел исполненный Евдокимычем портрет в «Молнии», похожий одна временно и на Леху Лапина, и на былинного русского богатыря. Леха, впрочем, и до того сознавал в себе силу. Не прочь был и побороться.
- Ну, вижу, все равно не отстанут. А как ты думаешь?... Ну, в общем, держись, Леха Лапин! - сказал Михаил Михневский.
Ни в одном не было ни зла, ни азарта, а, раз надо, отодвинулись от костра, похаживали на светлом месте, друг возле дружки поплясывали, определяли в противнике слабую точку.
- Хоп! - сказал комсорг Михаил Михневский, и Леха показал рабочие свои ботинки сорок последнего размера, легко как-то перекатился Леха через подставленное бедро на землю. Крякнули болельщики, загудели.
Леха вскочил, не поверил. Михневский отнекивался, не хотел второй раз бороться. На что ему добывать добытую уже славу? Леха вошел в раж, невнятно гудел, протягивал свои здоровые лапы.
- Ну, еще, ну, еще давайте, а то Леха не понял!
- Давай, Михаил, красиво у тебя выходит, съешь меня пес, - божился Федька Березин.
Пацаны уважали силу и ловкость. На Леху они уже не ставили, и Леха чувствовал это всем своим существом. Грудью шел он на комсорга, тот, наоборот, держался на расстоянии: сторонился, пятился, выжидал момент.
- Хоп! - снова сказал Михаил Михневский, но Леха на этот раз устоял, не показал ботинок. Видит, значит. Даром что дураком вперед ломит. Пацаны гудели, улюлюкали. Борьба становилась поинтереснее. Стало быть, Леху-то рано списывать. Он еще может, Леха-то. Михаил выбирал позицию, примеривался, пробовал взять с другого бедра. Хоп! Хоп! - безуспешно. Нет, Леха не так глуп, как выглядит. Делает вид, будто медведем ломит, на самом деле осторожен, по-мужицки расчетлив. Соображает, что третьей попытки ему не будет...
Это были, конечно, цветочки. Михаил Михневский пока еще разминался. Он, конечно, не понаслышке знаком был с приемами французской борьбы. Для Лехи, к тому же, у него была надежная штука припасена. Уходя от сближения, приучить Леху к тому, что противник от него пятится, потом неожиданно - раз: грудь в грудь. Обхватить за пояс - прижать по возможности хотя одну Лехину руку – приподнять, чтобы потерял точку опоры, и, рванувшись всем телом, как сырое полено, кинуть через себя, через голову. Самому при этом, возможно, придется «мостить». Лбом, значит, во что придется. Прием называется суплесом. Камней, кажется, нет под ногами. Можно кидать.
Осторожность-то, ничего не скажешь, у Лехи была, а хитрости - никакой. Леха даже не знал, что ему делать, кроме того, что надо быть осторожным и чтобы не дать кинуть себя наподобие чучела. Ему бы гирю бы, Лехе, или мешок картошки, а тут не возьмешь, не обхватишь - выкручивается человек. Ни смекалка, ни опыт не давали инициативы Лехе Лапину. Суетился он, давил тушей, ходил по кругу, как лошадь на карусели, ждал-пождал, куда выведет всемогущий авось.
Ну, дождался. Михаил шагнул к нему, как выстрелил, припал телом так быстро и так неожиданно, что Леха не успел моргнуть глазом. Левая рука оказалась захваченной и прижатой к боку. На миг Леха почувствовал свою беспомощность, но только на миг, потому что комсорг отпустил его тут же, словно силы изменили Михневскому.
- Хоп! - сказал он, пытаясь будто бы оторвать Леху от земли, которая, без сомнения, служила Лехе точкой опоры.
- Хы! - в то же время сказал Леха, и прием у Михаила Михневского не получился: не смог оторвать от земли. Как и следовало ожидать. - Хы! - еще раз сказал Леха Лапин, и железные руки его, преодолевая сопротивление, взяли мертвой хваткой. Дрожь пробежала по телу того и другого. В капельке пота у Лехи на лбу отразился костер. Больше он не говорил «хы», дышал, краснел с каждым мгновеньем. И Михневский почувствовал, что начинает сам терять точку опоры. Леха поднял комсорга и так его развернул, что ноги пролетели над костром. Положил в трех шагах от костра, впрочем.