- У-у! Вот это дал Леха, - вздохнули болельщики.
- Что за шум? - гаркнул мастер Воронов.
Подошли вдвоем с Пал Сергеичем, под шумок объявились из темноты. Заинтересовались картиной.
- Ха, гляди-ка! - Пал Сергеич воскликнул. - Комсорг ребятишек борет. Ну, молодец!
- Черт их оборет, лосей здоровых, - расстроился Михаил Михневский, выпущенный Лехой на свободу. - Скажите: чем вы этого злодея кормите?
- А-а! - сообразил, наконец. Пал Сергеич, в чем соль. - Нашел, с кем бороться! Этот тебя в дугу согнет - не распрямишься.
- Гы-гы, - с запозданием отреагировала Девятнадцатая, соизволившая минуту назад сомневаться в Лехиной силе.
Костер полыхал - далеко видно, зато темь вокруг стояла непроходимая. Пацаны из других групп, видно, ощупью на костер выходили: скоро их много стало прогладывать посреди своих.
- Мыльный! - Федька поискал глазами. - Тащи дров, разведем, чтобы далеко было видно.
Мыльный, ни слова не возражая, исчез. Растворился в потемках. Пал Сергеич только покачивал головой: поумнел, что ли, Тихолоз-то?
Неизвестно откуда появился Фока.
- Вот, убрались, почистились. Теперь будем праздновать. А то война, дак че: один только план давай?.. А ты че сюда. Миша? Или дело какое?
- А так, на огонек. К Лехе вот. И сам не рад.
Плечи у Михаила Михневского ходили. Дышал человек.
- Ты, Миш, зря-то не заливай пацанам. У пацанов свои собственные глаза имеются, - проскрипел, до чего-то додумавшись, Федька Березин.
- Что, что такое? Чем ты не доволен, староста?
- Поддался ты Лехе, думаешь, не видно было?
- Ну, точно, видели, Миш, своими глазами, - подтвердили несколько человек, среди которых были и Соболь с Евдокимычем.
- Ну-ка, скажи им, Леха, скажи, как мы с тобой боролись: в поддавки или по-настоящему? Ничья у нас с тобой или как?
- Ничья, - заверил Леха, не вдаваясь в подробности. От схватки он еще не отошел окончательно. Дышал тоже.
- Так вот, Фотий Захарович, война в самом деле идет к концу, - Михаил Михневский переменил пластинку.
Пацаны не заметили, что он переменил пластинку. Насторожились. Кряхтели, двигались, сверкали глазами через костер и наискосок. Она же имеет уши, публика. Имеющий уши да слышит.
- Штурм Берлина идет успешно. Окружили, со всех сторон к центру сходятся. Передышки не дают ни днем, ни ночью. По-суворовски. Такие дела, Фотий Захарович.
- К тому идет, ясно дело, - подтвердил мастер Воронов.
Пал Сергеич задумчиво глядел на костер, может, того немца вспомнил, с которым в траншее не на живот, а на смерть дрался. В задумчивости размял папироску «Беломора», прикурил от сухой былинки, взявшейся с одного бока огнем.
- Да, битва идет небывалая, - рассудил Фока. - Вот я в прошлую сам воевал...
Соболь не слушал, Соболь тоже глядел на огонь, как Пал Сергеич. Комиссару положено думу думать. К тому же рассказ Фоки он слышал второй раз, а тут - штурм Берлина, не фунт изюму. Нет, с Берлином у Соболя многое связано, правой рукой он придерживал, ощупывал карман на гимнастерке, то и дело совал руку под телогрейку.
- Что, Юрий, за сердце держишься? - заметил Михневский.
- Да так... Письмо там...
- От брата, что ли?.. И ты молчишь, воды в рот набрал!
- Точно, Юрец, что ты прячешь в кармане? Заметили...
- От группы какие секреты? - набычился Федька Березин.
- Ну, письмо, ну, от братана, - оправдывался Соболь. - Тебе, Миша, привет, всей Девятнадцатой...
- А ну-ка, давай раскошеливайся. Читай! - приказал комсорг училища. - Чую, не для того он тебе письмо прислал, чтобы его держать в кармане.
Треугольник письма дрожал в руках Юрки Соболя, шелестел.
- Читай кто-нибудь. Я не могу... - заикнулся Соболь.
- Сам будешь читать, - настоял комсорг. - Возьми себя в руки, комиссар...
Соболь стал к костру боком. Настраивался долго. Читал неестественно строгим, твердо поставленным голосом:
- «Здравствуй, Юра, братан мой! Пишу тебе ночью, из укрытия, под гул канонады. Наши бьют. Громят фашистов в собственном логове. На улице сейчас светло, как днем, а у нас, в подвале, - коптилка. Спит ординарец. На сон отпущено три-четыре часа, но я не лягу пока. Допишу. Кто знает, придется ли нам с тобой еще разговаривать... Эти слова, слышишь, - только тебе. Брат - брату, мужчина - мужчине».
Соболь шмыгнул носом. Почувствовал на себе глаза пацанов - сделал беспечное лицо. Постоял еще, настраивая внутреннюю волну. Бесшабашную: вот-вот, мол, человек засмеется...