Потом искали инвалидов войны, участников, Подкидывали, на руках носили, кричали «ура» и митинговали. Кому-то пришло в голову разыскать еще одного военного человека. Пал Сергеича. Понеслись на улицу, где он жил. Хотя было близко, боялись опоздать. Нашли его, как полагается, при всех регалиях. Ордена Славы. Красной Звезды, медали «За отвагу» и «За боевые заслуги». Это уже потом разглядели. Сперва во двор ворвались, ватагой, ордой неорганизованной. Навалились, облапили, стали подкидывать.
«Довольно, ребята, хватит», - стонал Пал Сергеич от удовольствия.
А кто его слушал? Никто. Фронтовик, он был во власти своей родной группы.
«У-ра-а!»
Загребали, приседали, чтобы осторожнее» чтобы не зашибить Пал Сергеича. Потом глаза к небу, к солнышку: видеть, куда летит Пал Сергеич, чтобы, чего доброго, не улетел вовсе.
Ну, ничего. Отпустили живого. Всполошенный сынок, Володько, кинулся к Под Сергеичу обнимать, будто впервые отца увидел. Жена, Зоя Никифоровна, стояла в дверях. Плакала.
Володьку, конечно, забрали с собой. Передавали с рук на руки. Бродили, бродили. От песен сорвали голоса. Все перемешалось в музыке. Отовсюду слышалась музыка...
Соболь не отпускал Галинкиной руки. До вечера...
Раз в жизни бывает такой праздник.
И каждый день теперь праздник. Едва проснулся - уже и цветешь, и мурлычешь себе под нос, и подхихикиваешь, словно по облигации выиграл.
День за днем так. Четыре дня. И вот она, неделя, кончилась. Нагладились пацаны, начистились. Мыльный при этом удивил всех: извлек из чемодана черные модельные туфли и голубую рубашку, которую, чтобы не нарушать формы, пришлось ему напялить под гимнастерку.
Сегодня - театр! Ликует душа, ликует каждая клетка жеушника. Каждый встречный прохожий - не иначе, как друг тебе и товарищ. Балочка и та цветет и бурлит как-то по-особому, необычно. Так пышно и буйно расцветает в самый свой распоследний раз, говорят, старая яблоня...
Тепло и ясно на солнышке. Строем топали мимо дома, где живет Пал Сергеич. Прихватить его надо с собой, в театр. Он заслужил, Пал Сергеич.
У входа веселая, бестолковая толчея.
Ха. Девятнадцатая в театре! Событие-то историческое. Долго ждали момента. Вошли с парадного входа. Солидно приглаживались пятерней. Стась осанисто пошевеливал узкими плечами, глаза округлял выразительно. Зеркало отражало его огненные глаза.
- У кого расческа? - самостоятельный тенорок Мыльного.
- Возьми, - не оглядываясь, Стась протянул пятерню. Руку грубо отвели в сторону. Стась выпрямился. Окинул Мыльного значительным взглядом. Рубашка, выставленная напоказ, корочки, приобретенные, возможно, за ведро картошки. Впервые Стась не нашел слов для Мыльного. Тот, сознавая неотразимость, пропорхнул с ветром мимо обалдевшего Стася. Вернулся - опять мимо. Задевал локтем. Стась грустно заметил:
- Вот, и шевелюра. Одно к другому. Красивый, собака...
Оказывается, волосы у Мыльного были приличные, в житейской суете это как-то не замечалось.
По фойе нескончаемо течет публика. Юрка Соболь и Колька Шаркун - в общем потоке. Для стройности вобрали в себя тощие животы. Ладошки у них горят и почесываются, плечи вовсю празднуют. За ними следом - плечистый Евдокимыч и, наоборот, стройный, прямой, как жердь, Стась, из-за изношенных своих ботинок держащийся теневой стороны. По соседству друг с другом Евдокимыч и Стась, оба - один на фоне другого - проигрывали значительно. Сзади пристроились Маханьков с Толькой Сажиным, Самозванец с Лехой, Шведа, Тимка Руль. Вся Девятнадцатая.
Благоухала, гудела, двигалась, перемещалась публика по часовой стрелке. Негустым вкраплением в ней просматривались гимнастерки жеушников.
Светло на душе. Музыку ничем нельзя заглушить. Она и натурально льется, музыка.
Поворачивает головой Юрка Соболь. Не празднует в ней какая-то извилина. Тщательно рассматривает он радостную толпу. Ищет и не находит, кого надо. По кругу же, едва не строевым, выступает Пал Сергеич в черном костюме, с орденами, в новых, может, довоенных еще, туфлях. Рядом - в свободной, поношенной паре - мастер Воронов, по другую руку - Татьяна Тарасовна. Жесткая челочка Пал Сергеича птичьим крылом прикрывает бровь. Блестят коричневые глаза. Улыбка у него нынче вполне откровенная, без намеков. Сверкает белыми зубами, как по заказу. Заглядевшись, Юрка чуть не натыкается на семейство Куриловичей. Обходит.
Ручей обтекает лепные колонны, замыкается в круг. Лица исхудавшие, а глаза все равно лучистые, майские. Как перед обедом. У жеушника, у того вообще все обличье веселое.