что бо-ольше-е жи-изни-и
мы Родину любим свою.
И ничего, делали дело. Седоусый потом, на правах мастера, объявил благодарность группе, к каждому подошел, пожал руку. Погрозился еще сообщить в редакцию какой-то газеты, прописать весь героизм на официальной бумаге, со штемпелем.
Ну, так вот. Таким вот макаром.
И каждый день теперь и работа, и праздник.
Потому что вся наша жизнь - праздник!
Прощай, Галинка!
Соболь, кажется, не сомкнул глаз. В груди звенело, бухало, в каждой жилке отдавались инородные звуки; поворачивало Соболя то на один, то на другой бок. Вообще, почему дичь разная в башку лезет? Думай о деле, если хочешь. Мечтай - это тоже полезно... Да, но если по внутреннему распорядку тебе полагается спать, а в глаза - блажь всякая... Ну, нет, милый друг, не до того тебе. Завтра ни свет ни заря Фока подымет. Потому что уезжает Галинка. Навсегда. Ну, другая получилась у нее судьба, у Галинки. А что же, плакать теперь?
Уезжает с отцом, с матерью. Всплакнула, конечно. Так, самую малость, потому что когда к тебе вместе печаль и радость - попробуй-ка обеспечь то и другое.
Ну, мать у нее - что ты! Башкирка. Чернобровая, лет на десять старше Галинки...
Соболь отворотился к стене с намерением тут же заснуть, натянул простыню на голову, приложил к уху. чтобы не слышать никаких посторонних звуков из рощи. Затворить бы окно, да теплынь, в духоте хуже измаешься.
Тоже и у Фоки жарынь была.
Вчера это. Галинка щекой притиралась к жесткой скуле отца, человека обыкновенного, малость, правда, похожего на Галинку. При этом она лукаво посматривала на Флюру Самурхановну.
За встречу, конечно, выпили. Ну, не по одной, за Победу все же! Соболь, верно, наотрез отказался. Железно. Комиссару нельзя - что ты. Несоюзная молодежь как бы отреагировала? Ну, пели. Плакали. Потому что человек вернулся с войны. Живой. И он, Соболь, пел, и Галинкин отец. Он обнимал Юрку за плечи, как обнимал когда-то Фока обоих братьев. Соболь-то ничего, крепкий. Потому что у жеушника не просто слезу выбить. Отец, правда, у Соболя не возвратился и пока неизвестно, когда возвратится. И вот Игорь еще. Ранен, лежит в госпитале, Татьяна Тарасовна письмо получила...
Опять же взять Галинкину радость. Отец приехал. Но ведь она же теперь далеко уедет, Галинка. Прости-прощай. Единственный на земле человек. Ну, дак точно, потому что все перепутано в жизни: не знаешь, где петь, где плакать...
Засветло проводила Татьяна Тарасовна обоих с Галинкой. Погуляйте, подышите воздухом. Как о родне, проявила заботу. А может, когда-нибудь... Да нет, чепуха, глупости... Ну, бродили по вокзальной площади, по виадуку, ну, больше молчали, понятно. Был, впрочем, задан ему один странный вопросик:
- Хочешь, чтобы я тебе письма писала?
- Ну, вот! Дак неужели забудешь... Девятнадцатую?
- Так и писать буду: Девятнадцатой. Если, конечно, нельзя лично комиссару Соболеву...
Она смеялась. Ей было смешно!
- Правильно, Галка, это ты верно придумала. Потому что какой толк «лично»...
- Наивный, - она вздохнула, и он тоже невольно вздохнул.
- Тут, Галка, ничего особенного. На тебя, можно сказать, вся группа молилась, не я один.
- А ты, Юра?
- Ну, я, что ли рыжий?..
Галинка прыснула в руку.
- Теперь во всей моей комсомольской жизни, может быть, останется одна Девятнадцатая. Вся радость.
Она смотрела на запад, на закат солнца, куда ей предстояла дорога, она улыбалась. Соболь, ясно, глядел на нее.
- Радость, значит? - сияющая Галинка к нему обернулась.
- Радость, - подтвердил Соболь уверенно.
Взялись за руки...
Этот момент ему, будто бы наяву, виделся. Музыка заполняла грудь, вместе с горячей кровью текла по всем жилам. Ни в одном глазу сна не было...
Возвращались - зорька еще не погасла. Пробиваясь между вековыми деревьями, весело отражалась в общежитских окошках. Пацаны зачем-то наказывали обязательно подойти к окнам. С Галинкой. По всему видать, спать они еще не думали: дежурная тень маячила на подоконнике.
- Идут! Идут! - заполошный голос. Суета в комнате.
Показался Шаркун с гитарой. Где взял - неизвестно. Выставил в окно модные корочки Мыльного, напяленные на босу ногу. Вокруг Шаркуна, едва не на плечах у него, разместился хор. Певцы. Артисты. В трусах, в майках. Ладно, на том спасибо.
Шаркун тихо перебирал струны.
В бананово-лимонном Сингапуре
в бурю,
когда ревет и стонет океан
и тонет в ослепительной лазури
печальный караван...
Голос распространялся по роще, лихие фронтовики-кавалеры с чалдонками за руку, под руку потянулись из дальних углов. Спрашивается, что за песни они пели Галинке? Эх, дурьи головы. Соболь по-братски постукивая у виска, доказывал пацанам, какие у них головы. Хотел увести Галинку подальше, да она чего-то заинтересовалась. И он махнул рукой: что взять с шалопаев.