Впереди, за путевыми постройками и жилыми домами, горит на утреннем солнце железная крыша жеухи. Тоже не дурак, кто ее выдумал. Важная штука. Университет. Мать кормилица. Здесь узнаешь, как образуются на ладошках мозоли и почем достается кусок хлеба. Узнаешь, как делают сталь, между прочим... Как делали ее до тебя старые русские кузнецы. Клинок из их стали гнулся, искрил, звенел - и не ломался. Казак им рассекал шелковый платок в воздухе... А советские танки! Т-34! Кто броню делал?..
Ну, вот, кончился виадук для Галинки. Она, держась за рукав Юркиной гимнастерки, оглянулась на общежитие. Затрепетала на ветру белая ее кофточка. На Фокино, конечно, крылечко смотрела, которое скребла и мыла четыре года.
Прямиком, от виадука, вдоль путей - железнодорожники все же! - привалили сразу на перрон. И кстати: как раз подавали, задом наперед, поезд. Выпущенные из вокзала пассажиры с мешками, с бидонами и саквояжами ордой устремились вдоль состава, разыскивая свои вагоны. Окружали подножки.
Проводница корила мужиков за их непорядочность. Нежданно-негаданно к ней пристроился Федька Березин, в тон проводнице покрикивал:
- Разберитесь в затылок! Что вы, как бараны?!
Ей, толпе, что? Лишь бы порядок. На Федьке, к тому же, была форменная фуражка.
Рама в окне вагона тем временем опустилась, наружу, в зияющее отверстие высунулась голова Мыльного. Он поигрывал самодельным трехгранным ключиком, с помощью которого преждевременно очутился в вагоне.
- Давай сюда чемоданы. Места занял - во!
Котелок у него работает. В общий вагон садиться последним - что ты! Без места останешься. Не о себе человек позаботился.
Не зря, значит, воспитывали Мыльного-то.
Ему подали вещи, на всякий случай в оконный проем еще Маханькова закинули с Толькой Сажиным, чтобы места держали. И чуть чего - сигнальчик: сейчас полгруппы там будет. Той же дорогой.
- При общем хаосе у них все же порядок, какой ни есть, - Галинкин отец оценил ситуацию и бойко поднялся в вагон - что к чему, разобраться. Флюра Самурхановна с Галинкой вошли барынями: подсадили их. Галкина мама аж улыбнулась от удовольствия. Фоку, того последним закинули. Тоже охота взглянуть: может, что не по его там, в вагоне, устроено. Ну, и скрылись. И все. И нету больше Галинки.
- Соболь, а ты?..
- Валяй, Юрец, чего ты?..
Он пожимал плечами, не отвечал. Возможно, у Соболя ком стоял в горле. Еще бы, потерять такую... Пацаны понимали.
- Она щас, она еще выйдет, ты не волнуйся, Соболь.
- Ур-ра! - заблажил Шведа.
- Ур-р-ра! - сдуру подхватили другие.
Она показалась в дверях. Галинка. В белой кофточке. Все равно, что портрет в раме. Она глядела на всех... на всю Девятнадцатую, и в каждом ее глазу было по искорке. Опустилась пониже, переступила ступеньку.
Шестьдесят глаз сторожили каждый Галинкин жест. - Одно, едва уловимое движенье - и к ней протянулось сто рук. Больше: тысяча! Поддержать, помочь. Соболя оттирали тоже, как Маханькова, но он решительно удерживал Галинкину руку. Чтобы не затеряться. Рука была живая, теплая. Соболь подбирал слова - сказать что-то важное, - но ему не давали открыть рот.
- Не забывай Девятнадцатую, - лез Шаркун с наставленьями.
Галинка улыбалась за все, за все: возможно, и за вчерашний концерт.
- Ну нет, Галь, ты нам лучше дай клятву, - Стась потребовал категорически.
- Дак точно, - поддержал Евдокимыч. - Давай, клянись. Чтобы не забывать и всю жизнь помнить!
- Не забуду доблестную... Клянусь, - слезинки на ее больших, выразительных глазах смеялись. - А ты, что ты скажешь. Юрка Соболь? - Галинкин смех звенел, как стекло. Вся она напряглась, словно внутри у нее сжалась пружина.
- Не надо ничего говорить. Галка, - брякнул Соболь.
Ну, что, спрашивается, брякнул? Грубиян. Невежа.
Двойной удар колокола нарушил спокойствие. Галинка вздрогнула.
- Эй, группа! - Федька перебил на интересном моменте. Заскрипел, как несмазанная телега. Еще и многозначительно подмигивал пацанам. - Ну, дай же, а ну, дай поговорить людям, проститься по-человечески. Олухи...
Она была бледна. Ресницы подрагивали, глаза всерьез спрашивали: надо ли по-человечески? Может, не надо? Всей кожей, нутром Соболь чувствовал, как стыдно ей ожидать этого последнего, «по-человечески», на что так прозрачно намекнул Самозванец.
О чем думали они, когда молча смотрели в глаза друг другу? Хэ, жди, скажут. Тайна покрыта мраком... Побледнели. Точно. Испугались самого главного. Вот один на них шевельнулся, нет, оба разом. И обреченно потянулись они друг к другу. Все. Потянулись. Теперь хоть стреляй рядом...