- Скажите спасибо, я не захотел рук пачкать. У нас в группе каждый третий, как Юрка, может...
Фока постучал по спинке скамьи козонками, погрозил пальцем и, ухмыльнувшись каким-то своим стариковским думам, уселся со всеми удобствами. Он не вникает в мелочи. Сообразил старина, где правда сермяжная, где кривда, только что же ему вникать, когда дело сделано: фонарь у Каймы добрый. Какая ни есть, память. Что тут добавишь словами? Фоке нравится смех, вообще любит человек расслабиться после бани. Стась гогочет, а Фока, слушая, отдыхает душой и телом. Лицо доброе. И глаза, как небушко, синие. Сидит, нет ему ни до кого дела. Он бы еще, старый, грелся под душем, да моечную заполнили солдаты. Старшина вежливо выпроводил Фоку из мойки.
Получили горячую, кисло пахнущую одежду, меняли белье.
Кайма поманил пальцем Мыльного. Прикладывая сосульку, спросил:
- Ваши это?
- Девятнадцатая. У нас Федьки нет...
- Мое сменишь.
Мыльный изобразил на лице крайнее удивление. Сколько ребят вокруг, а никому не приказывают, только ему. Почему всегда ему? Язык Мыльного лепетал бодро:
- Хорошо, Гаврила. А может, сам, мне-то неудобно.
В Мыльном, возможно, заговорил человек, и Кайме это не понравилось.
- Гляди у меня, - он уже начал грозить, да увидел Юрку Соболя, выходящего из душа, отстал. Отвалил от Мыльного.
- Зашиб палец, - показал Юрка Стасю и Евдокимычу. Кожа на козонках была сорвана, словно промахнулся молотком - не попал по бойку зубила. Кому не знаком этот саднящий зуд? Только получилось не на левой руке... У Евдокимыча Соболь забрал чистое белье. Стась положил перед ним на лавку прожаренную одежду.
Между тем в раздевалке народу прибавилось. Все оживилось, повеселело: смех стал басовитее, шутки - солоней.
- Где старшина? - раздавалось в одной стороне.
- Не потеряется с таким голосищем. Старшина!
- Ого-го! - отозвалось там, где раздавали белье. Солдаты так же, как жеушники, прыгали на одной ножке, попадая в штанину. Потом сидели, стояли, ожидали одежду.
Из дальнего угла вдруг полилась песня:
Славное морс, священный Байкал...
Пел старшина. Вокруг него теснились признанные певцы, впрочем, не загораживая его самого, горбоносого, смуглого, красивого мужчину лет сорока. Высок, статен - это сразу бросалось в глаза, хотя все вокруг него стояли, а он сидел на подвинутой к нему скамье. Утирался полотенцем.
- Ну, голосище!
Как только он запел, откуда ни возьмись - из окон выдачи, из приоткрытых дверей, из душевой - отовсюду в белых, черных и серых халатах показались женщины.
Песня, безусловно, предназначалась для них, одиноких и горемычных. В этом не могло быть никакого сомнения. Они не считали нужным стыдиться наполовину голых мужчин, как на заветный огонек, потянулись на могучий голос. Что, если хочется взглянуть на его обладателя? Краешком глаза хоть. Неизвестно отчего, многие из них кто косынкой, кто рукавом халата, вытирали глаза. В дальнем углу в свой клетчатый платок громко сморкался Фока.
Шел я и ночь, и средь белого дня.
Вкруг городов озираяся зорко.
Приумолкли жеушники. Многие, уже одетые, стояли все у дверей, слушали, во все глаза смотрели на здоровых, сильных, в самую Европу едущих солдат, впрочем, так похожих на их отцов и братьев.
Хотя в песне говорилось, что тяготы позади, и что теперь, при попутном ветре не плошай, и сам, не будь дураком, поддавай жару, а все же щемило сердце и хотелось не петь, а плакать - с таким чувством пел красавец старшина.
Эй, баргузин, пошевеливай вал:
Слышатся грома раскаты.
Баритон мощно перекрывал хор солдатских голосов. И было непонятно, почему довелось услышать его именно здесь, в бане, на пути к войне. Не хотелось от старшины отводить глаз.
Наступившая тишина словно оборвала песню. Все, и женщины тоже, будто оцепенели от свалившейся тишины.
Кто-то тихо рассказывал, что в Забайкалье за эту песню напоят чаем и на лошадях отправят в дорогу. Он рассказывал, а тишина все равно была мертвая. За окном будто потрескивали деревья, скрипел тротуар под ногами редких пешеходов. От промороженных дверей низом стелился холод.
Солдаты заговорили первые:
- Что зажурились, хлопцы? Или не выспались?
Жеушники молчали. Переживали момент.
- Ничего, ребята, фашистов побьем - еще не так споем!
- Мы, ребята, свое сделаем, будьте спокойны. А вы тут не ленитесь тоже, свое делайте, да на совесть. Вот и будет каждый на посту. - Это говорил старшина. Пацаны окружили его.
Стало непонятно, когда он успел превратиться в дядьку, в отца, в совсем обыкновенного человека. Как будто не он только что пел. Это казалось странным фокусом.