— Брат никому не отвечает. Вечно занят работой, — Алфи отвернулся.
Мне стало грустно — ему не хватало нас в Лондоне. Мне не хватало его в Биаррице. А всем нам — того, ещё не взрослого Сета.
Оказалось, они приехали смотреть пустующие гостиницы для отцовского бизнеса. Алфи ненавидел эту возню с цифрами, но терпел ради матери. И только возможность увидеть меня заставила его согласиться на эту поездку.
Он с детства обожал рисовать. На его рисунках я была не просто девочкой с бантами — а огнём. «Ты сожжёшь весь мир, если захочешь», — говорил он. А сам мечтал о великой любви, довольствуясь походами в кафе со скучными девчонками.
Ужинали мы без Сета — он, конечно же, предпочёл осмотр гостиниц обычному человеческому отдыху. Мы с Алфи завалились ко мне в спальню, плюхнулись на кровать и устроили марафон болтовни, пытаясь впихнуть два года разлуки в одну ночь. Я рассказывала о своих «спортивных достижениях» с Эженом (опустив момент с коленкой) и о планах покорить мир моды, он — о своих робких романах и мечтах стать художником.
Утром Алфи ушёл рисовать, а я осталась, уткнувшись в учебник по философии. Вернее, делала вид — на самом деле я изучала куда более интересный объект.
Сет сидел напротив, без пиджака (впервые за все годы нашей дружбы) и в чёрном поло с золотым гербом. Важный. Неприступный. Листал документы с видом человека, решающего судьбы мира. Время от времени проводил рукой по волосам и отпивал кофе.
Я наблюдала за ним украдкой, как учила мадам Анриэтт: «Изучай противника, ищи слабые места». Но чем дольше смотрела, тем больше понимала — Сет был как те самые сливки у Роже: чтобы взбить их в нежный крем, нужно бесконечно долго и терпеливо работать венчиком. А моё терпение всегда заканчивалось слишком быстро.
Когда он поднял глаза и поймал мой взгляд, я задрала нос, делая вид, что изучаю Аристотеля.
Он встал и подошёл ближе. Я замерла, вцепившись в книгу.
— Второй час учишь одну страницу, — произнёс он.
Очередная попытка поставить меня на место. Весь такой взрослый и всезнающий. Но признать это — значит проиграть. А я ненавидела проигрывать.
— Учу, а не читаю.
Он провёл пальцем по странице, и буквы вдруг поплыли перед глазами.
— Интересно, и что же писал Леонардо да Винчи? — Сет взял книгу и начал листать страницы.
Я резко выхватила книгу, и переплёт с неприятным хлопком захлопнулся, будто испуганная ракушка.
— А ты можешь не доставать меня! — я вскочила.
— Самая первая строчка в твоём учебнике: «Где умирает надежда, там возникает пустота».
— Ой-ой, — я закатила глаза, — так и не научился выключать режим «моя няня»? — я язвительно улыбнулась. — Думала, к двадцати одному году это должно пройти.
— К шестнадцати обычно начинают думать головой. — Сет не отводил взгляда. — Твои колкости — как те камешки, что вы с Алфи подбрасывали мне в ботинки. Шуршат громко, а толку ноль. Особенно когда дело доходит до твоего выбора парней.
Его спокойствие сводило меня с ума. Я сжала учебник так, что, будь он живым, буквы бы все уже бежали сломя голову.
— Научись разбираться в людях, — бросил он.
Учебник вырвался из рук и полетел в его сторону. Сет едва успел уклониться — книга с глухим стуком ударилась о стену, разлетевшись на несколько страниц. В воздухе повисло напряжение, и я почувствовала, как адреналин заливает меня с головой. В его глазах мелькнуло удивление, но он быстро вернул себе привычное равнодушие. Я не могла позволить ему видеть, как сильно его присутствие выводит меня из равновесия.
Я подошла ближе к нему. Его взгляд скользил по моему лицу, а я упорно разглядывала вышитый на его поло герб. Моё молчание давало ему власть, а я терпеть не могла, когда кто-то держит верх.
— Упс-с... — вырвалось у меня. — Мне срочно нужен тренер по метанию книг в «скалы». Позову кого-то из своих... «неудачных выборов»!
Я выбежала, хлопнув дверью так сильно, что, наверное, проснулся даже старый кот Роже. Но не успела я сделать и десяти шагов, как осознала: я вела себя точно так же, как в тринадцать лет. А он по-прежнему видел во мне ту самую вредную девочку с блёстками. Разница лишь в том, что теперь от этой мысли у меня не просто щипало глаза — внутри всё болезненно сжималось. И самое противное — что его голос в моей голове всё равно продолжал твердить о манерах.