Мы с девчонками коротали вечера за шитьём платьев для неё и обсуждением местных сплетен. Каждый раз, когда в голову залетала мысль о братьях, я хватала карандаш и начинала рисовать. Пока подруги бегали на свидания, я строила из себя самую занудную зануду Лондона. Никакого секса, никаких деловых поцелуев — только я и моя новая, ещё не обжитая кожа.
И знаете, кто меня вытащил? Эта сумасшедшая старушка. Не подумайте, она не стала искать мне жениха. Однажды она просто посадила меня в гостиной, долго молчала, а потом ткнула тростью в пол:
— Плачь, девочка.
Я попыталась улыбнуться, но она стукнула тростью сильнее.
— Пока ты не выплачешься, легче не станет. А раз ты тут у всех лидер, разрешаю реветь при мне. Привилегия!
В тот день я впервые за долгое время позволила себе быть слабой. Сидела на полу, а она гладила мои волосы и слушала, как я рыдаю. А когда стало легче, я вывалила на неё всю свою историю — от первой детской влюблённости до последнего стакана виски.
— Ты можешь закрыть прошлое, но никогда не закрывай себя, — сказала она, попивая виски. — Твой зануда просто слепой. Как вы там говорите... Исколотый манекен. Не закапывай себя в воспоминаниях.
С тех пор я и не закапывалась. Училась. Веселилась. А графиня перевела меня с вина на виски со словами:
— Моя искорка, вино я пила с тобой, когда ты была нежным цветочком. Теперь ты моя Тэтчер — только хороший виски!
В двадцать два я вышла из Лондонского колледжа моды под аплодисменты — с дипломом бакалавра в одной руке и наивной верой в другой, что индустрия моды заждалась именно моих эскизов. Магистратура манила, но сначала пришлось отбыть повинность под названием «стажировка для галочки».
Мне «любезно» (по папиному звонку) предложили место в отделе моды Harrods. На бумаге — перспективы. В реальности — я была «папиной дочкой», которой даже кофе не доверяли приготовить.
На третий день я сорвалась. Не из-за желания что-то доказать — просто поняла: если уж играть роль «вип-брюнетки с папиным счётом», то с размахом. Украла бутылку мартини (мелкая месть) и рванула к своим «швейным бестиям». Мы подвыпили, завалились в караоке, орали Backstreet Boys, а на рассвете, шатаясь перед бутиком Dior, вдруг осознали: «Мы тоже так можем».
Поклялись на оторванном от юбки Хлои кармане: никаких скучных брендов — только дерзкие таланты с огнём в глазах и дырами в бюджете. Так в Челси появился «Белый слон» — наш храм модного безумия.
Я — четыре бриллианта на шее слона.
Картер — фиолетовый ирокез.
Белл — ткани в хоботе.
Хлоя — розовый бант на хвосте.
На открытие я позвала самых близких. Даже Алфи — потому что уже не болело. Но он не пришёл. Не ответил. И это стало последней точкой в нашей общей истории детства — мы окончательно повзрослели.
Родители рассматривали нашего слона и умилялись, хотя мечтали о другой жизни для меня. Но я бесконечно благодарна их мудрости: при всём их статусе и возможностях они никогда не давили. Ни в первой любви, ни в выборе профессии.
Даже в выборе первого сексуального партнёра — вместо ожидаемого «Айви, почему он?» или нравоучений, я получила от мамы подробную лекцию о контрацепции, запись ко всем необходимым врачам и — самое неожиданное — добавление в чат её гинеколога.
— Теперь будешь получать напоминания о чек-ап вместе со мной, — сказала она, как будто обсуждала мой дипломный проект.
Вот она, моя сила. Вот что значит — быть Патель.
А рядом с родителями личный психолог — моя бесценная графиня. В свои семьдесят (она, конечно, настаивает на «тридцати с хвостиком») она умудрялась спорить с отцом, требовать, чтобы он за ней ухаживал, и приказывать ему «перестать делать это кислое лицо». Потому что кислота — не её стиль.
Сета я не звала. Мне тогда казалось, что эти четыре года тишины навсегда разделили нас. Но в день открытия бутика мне принесли корзину с шампанским, фруктами и закусками. Внутри лежала записка: «С открытием». Я до сих пор уверена — это был он. Только у Сета был такой почерк: каждая буква выведена с хирургической точностью, а потом обведена ещё раз — будто он боялся, что первая линия недостаточно идеальна.