Алфи стал моим драгонфрутом. Розовым, странным, с колючей кожурой. Разрезаешь — а внутри кисло-сладкая мякоть с тысячей чёрных семян. Каждое — как его невысказанные «но»: «Но мы же друзья», «Но я же не обещал», «Но я не готов на отношения»...
Я никому не рассказывала про него. Врала подругам в лицо: «Есть кое-кто… Ничего серьёзного».
Алфи не хотел светиться — и я делала вид, что мне всё равно. Врала себе, когда замечала свежие царапины на его спине. А когда в шутку спрашивала, не одна ли я у него, он отворачивался к окну, где за стеклом лил дождь. Такой же серый, как моя ревность, которую я запрещала себе чувствовать. Я старалась игнорировать эти уколы сомнения, прятала их за улыбкой и лёгким смехом, но в глубине души понимала: каждая его тайна оставляет шрамы не только на его теле, но и на моём сердце.
— Мы же договорились без допросов.
А потом я ловила себя на том, что жду его сообщений. Покупала его любимый виски. Считала часы до вечера. Пыталась «завязать» — выдержать хотя бы день без наших пошлых вечеринок. Но нет же: сидя на работе, я не смотрела на каталог тканей, а придумывала, чем его удивить. Скидывала ему фото (ню), хохотала над его реакцией и таяла, когда он называл меня «малышкой».
Алфи не ухаживал, как другие. Он был резким и закрытым, но в моменты близости становился нежным до дрожи. В отличие от Сета, который всегда оставался равнодушным, Алфи умел вызывать во мне настоящие эмоции. Со мной он оставался тем самым мальчишкой, который в детстве сунул мне за шиворот медузу, а потом щекотал, чтобы развеселить. Его игривость и дерзость были частью его сущности, и это делало его таким особенным для меня.
Я втянулась. Настолько, что даже пожалела, что в тринадцать влюбилась в Сета, а не в него. А через три месяца… осознала. Влипла. По уши. (Вселенная спасибо, что у тебя такой хороший слух!)
Влюбилась. Как последняя идиотка. Как та самая Айви, которая верила, что Сет Эванс — её принц. Теперь принцем стал он — с щетиной вместо короны.
Я скрывала это. Шутила, кусала его за плечо, притворялась, что всё в порядке. А когда его дверь закрывалась за мной — мчалась домой и ревела в подушку. Из-за слабости. Из-за ошибки. Из-за глупой надежды, что он тоже меня хочет. Девичьи поступки — без логики, и я была живым примером этого. Мне снова захотелось, как когда-то с Сетом, «исправить» Алфи. Влюбить его в себя. Доказать, что мы можем быть парой. Наивная дура.
Первыми раскусили меня мои бестии.
— Тормоз, — хлопнула меня по плечу Эмили. — Либо рви, либо перестань прожигать тюль.
— Беги, — прошептала Хлоя, поправляя мои растрёпанные волосы. — Пока не сгорела дотла.
Но я осталась. Играла роль «невозмутимой подружки» (моя третья лучшая роль, когда я могу забрать свой «Оскар»?).
А потом я увидела, как Алфи смотрит на Нэтали Миллер — продавщицу из книжного. Как замирает, когда она язвит. И пазл сложился. Для Алфи я была временной заменой. «Заплаткой» на дыру в его сердце. Зашила его, причесала, отгладила — и вернула миру. А сама осталась с иголками под кожей и нитками, запутавшимися в груди.
Белл засунула меня в машину и привезла к его дому.
— Если ты действительно чувствуешь, что он твой, то борись за него! Не бойся, а действуй! — настаивала она, пока я нервно ёрзала на сиденье.
Я просидела под его окнами сорок минут, кусая губы до крови, пока Белл не взорвалась:
— Слоны боятся только падать, а ты уже в грязи по уши! Шевелись!
Дверь в квартиру Алфи была приоткрыта. Оттуда неслось такое, что я инстинктивно потянулась к кнопке лифта. Но я же Патель. А папины слова «мы любим по-особенному» стучали в висках громче, чем их перепалка.
Тихо вошла.
На полу — осколки бокала, лужа виски и Сет с Алфи. Конечно, кто же ещё мог так ворваться в мою жизнь?
Мы не виделись семь лет. Он стал шире в плечах, а у глаз появились морщинки (они ему шли). Всё тот же безупречный стиль, тот же сандаловый аромат. И эти глаза — зелёные, как море в Биаррице перед штормом.
— Привет... — мой голос дрогнул, а пальцы вцепились в прядь волос (моя дурная привычка от нервов).