— Ненавижу, — прошептала я, когда его рука впилась в бедро. Но тело кричало обратное — каждый нерв требовал продолжения, жаждал этих мурашек, бегущих по коже.
«Тресни», — мелькнуло в голове, когда стекло задрожало под нашим весом. Где-то внизу копошились люди с их жалкими зонтиками, а здесь, на тридцать первом этаже, он превращал меня в пороховую бочку. Он знал, что я боюсь высоты. Значит, сделал это специально — чтобы между мной и пропастью оставался только он. Его дыхание. Его ненависть. Наша порочная химия.
— Мерзавец... — мой шёпот потонул в его поцелуе. Его укусы вытягивали из меня стоны, и это бесило. Бесило даже больше, чем моя собственная слабость. — Я боюсь... — вырвалось у меня, едва я оторвалась от его губ. Голос звучал неестественно высоко, будто у оперной певицы перед финальной сценой.
— Вот теперь и бойся, — прошептал он в ответ.
Его губы снова нашли мои. В кабинете стояла гробовая тишина, но мне чудилось, что все эти люди внизу подняли головы и снимают нас на телефоны. Каждый шорох юбки казался щелчком затвора.
И вдруг — знакомый вкус. Каперсы. Солёные, с лёгкой горчинкой, они вернули меня в детство, когда я выковыривала их из его салатов и бросала в Алфи. Теперь же я лихорадочно ловила каждую крупинку — словно это был последний поцелуй. Он даже пах ими, этот невыносимый человек. Ничего не меняется. Всё те же каперсы, тот же тартар из мраморной говядины, над которым мы смеялись.
Сейчас я была этой самой говядиной — сырой, дрожащей, нарезанной на кусочки его руками. Я обвила его бёдра ногами, когда его губы скользнули к шее. Жар разлился по телу, как тот самый вустерширский соус, от которого щиплет язык.
Он резко остановился.
— Расслабься.
— Не могу. Боюсь, что моя голая попа окажется на первых полосах, — соврала я, кусая губу.
Его палец грубо проник в мой рот, затем резко вышел — и мгновенно вошёл в «пуговку». Я вскрикнула так, как не кричала никогда. Он мгновенно заглушили мой стон поцелуем. Ещё одно точное движение — и он ставит меня на пол.
Быстрый рывок — и я снова прижата к стеклу. Даже не успела понять, как он успел надеть презерватив. Его яростные толчки не оставляют места страху. Вкус каперсов смешался с моей помадой. На этот раз не было методичности — только животная страсть. А в конце — его поцелуй и моя прикушенная губа.
Такой он и есть — Сет Эванс. Дорогой. Редкий. Как трюфель, который он всегда заказывал на обед.
Наши стоны слились воедино, как гудки катеров на Темзе. Когда всё закончилось, он отшвырнул презерватив в урну, а на стекле остался мутный отпечаток моего тела — словно след на месте преступления.
Он застёгивал ремень, не глядя на меня. Но я видела. Видела, как пульсирует жилка на его шее. Как дрожат пальцы. Как пряжка дважды соскальзывает, прежде чем попасть в отверстие.
Злость? Или то, что он так тщательно скрывает?
Он вышел, хлопнув дверью. Снова. Сначала бешеная страсть — потом ледяная стена. Я поправляла платье, собирая себя по частям, как ту разбитую вазу в детстве. За окном Тауэрский мост застыл в надменном спокойствии — его точная копия. У Сета всё по расписанию: цвет галстука, обед из трёх блюд, даже секс. У меня же — вечный хаос. И Гуччи с тобой (моя фишка вместо «Чёрт побери!»), он снова прав. Уже второй день подряд. Это начинало бесить.
— Ну? Что скажешь в своё оправдание? — его голос за спиной заставил меня вздрогнуть.
Я не повернулась. Мы стояли у окна, и я вдруг поняла: ненависть и желание — одно и то же. Просто на разных скоростях. Он ненавидел мою дерзость, я — его контроль. Но в этой схватке мы оба истекали кровью, и единственное, что останавливало падение, — руки друг друга.
— Обсуждать не буду. Да, я облажалась с той статьёй. (Хотя «облажалась» — мягко сказано.) Мне стыдно. Готова исправить.
«Исправить» звучало громко. Ни плана, ни идей — лишь жгучее желание повернуть время вспять и заткнуть рот болтливой Дженни.
— Как? — он резко рассмеялся. — Приманишь инвесторов моими изрезанными пиджаками? Айви, это не твой бутик с платьицами — здесь цифры, контракты!
— Пари! — выпалила я, хватаясь за последний шанс.
— Нет! Мои юристы уже готовят иск. Твою подружку размажут по судам, а следом отправишься ты — за клевету.