Сердце упало куда-то в ботинки.
— Так что я взял удар на себя. Я же старший… И это была моя первая и последняя попытка быть хорошим братом. Иногда я сдавал его с рисунками отцу. Сопротивлялся… хотел, чтобы не только меня ломали. А потом мама обняла меня и попросила защищать брата…
Он резко выдохнул, и в этом звуке было столько усталости, что мне захотелось протянуть руку — но я не посмела.
— Я полностью посвятил время и силы, чтобы стать «отличным сыном». Роль… она дала Алфи шанс иметь детство. Потому что мама верила — мечты не предают. Моя — бизнес. Его — краски. И я бы…
Он резко замолчал, свернул на обочину и остановил машину. Я вцепилась в сиденье.
— Я бы никогда не просил его вернуться, но отец оставил завещание с дурацким условием: если Алфи не отработает год на фирме, все его акции уйдут в благотворительность. А брат… после своей бывшей отдал их дяде.
Глаза его потемнели.
— Дальше всё рухнуло. Люк наворовал миллионы. Продал часть гостиниц сомнительным людям… Вот почему Шотландия — мой спасательный круг. Если я пойду ко дну — предам мечту…
Я сидела, перебирая в голове каждое слово. Сет Эванс. Мальчик, который добровольно надел маску «идеального сына», лишь бы защитить своего брата. Дилан Эванс сломал собственного ребенка — и даже не заметил этого. Все эти годы я видела лишь ледяную скорлупу, не догадываясь о том, что скрывается за ней...
Горло сжало так резко, что я едва успела отвернуться к окну.
— Двадцать восемь желаний осталось, — прошептала я, стиснув зубы, чтобы голос не дрогнул.
Двигатель заурчал, колёса мягко покатились по асфальту. Я впилась взглядом в мелькающие пейзажи, боясь даже дыхание сделать слишком громким. Боялась, что он увидит. Боялась, что слёзы выдадут всё, что я так тщательно прятала годами.
Как же слепы бывают родители...
— Останови машину! — сорвалось с губ прежде, чем я успела подумать.
Сет резко нажал на тормоза. Ещё мгновение — и я уже стянула ботинки, расстегнула джинсы и оказалась у него на коленях, спиной к рулю. Я всмотрелась в его глаза, пытаясь разглядеть за привычной маской ту самую душу мальчишки, который когда-то резал руки осколками, лишь бы другим не было больно.
— Айви…
— Ничего не говори. Новое желание.
И я впилась в его губы. Он отстегнул ремень и откинул сиденье назад. Его руки сильно сжали мои бёдра, но мне было плевать. Поцелуй смешался с солёными и горькими слезами, как та правда, что он наконец выдавил из себя.
Туман запотевших стёкол, прерывистое дыхание, его зубы на моей нижней губе — жгуче, больно, идеально.
Я хотела его. Нежно? Нет. Медленно? Тоже нет.
Резко. Яростно. Пока он снова не замёрз.
Машина раскачивалась, ветер завывал в такт нашим стонам. Я впивалась пальцами в его плечи, крича — не от удовольствия, а от ярости. На себя. На него. На весь этот несправедливый мир, где детям приходится жертвовать детством ради взрослых амбиций.
Моё желание пробило его панцирь — тот самый, что годами защищал его, как твёрдая оболочка омара, скрывающая нежную плоть. И вот он — раскрасневшийся, как отварной скайский омар, — смотрел на меня, облизывая влажные и чуть припухшие губы.
— Защиту… — прохрипел он, и я усмехнулась сквозь прерывистое дыхание. Даже сейчас, когда он лежал передо мной с расстёгнутыми джинсами и уязвимый, как очищенный ракообразный, этот человек мыслил категориями защиты.
Мои пальцы нащупали в бардачке презерватив. Я натягивала его медленно, словно снимала панцирь с деликатеса, который собиралась съесть целиком.
Один резкий порыв — и я уже оседлала его, вцепившись одной рукой в подголовник, другой — в крышу автомобиля. Когда волна наслаждения накрыла с головой, я впилась зубами в его плечо, чтобы не закричать. А потом обмякла, прижавшись горящей щекой к его груди, слушая, как бешено стучит его сердце.
Быстро… Быстро… И постепенно — всё ровнее. Холоднее.
Я почувствовала, как подо мной снова затвердевают мышцы. Сет Эванс возвращался в свою привычную оболочку — собранную и неприступную.
— Мы можем опоздать, — произнёс он тем же ровным офисным тоном, словно мы только что не пережили бурю страсти в запотевшем салоне.