На обратном пути я поджала ноги, сбросив неудобные ботинки. Дорога мелькала в свете фар, а Сет хранил молчание — я не решалась его нарушить, зная, как он сосредоточен на сложном серпантине.
Переписываясь с бестиями, я описала наш день: рыбный суп, десерт, головокружительные виды и тот факт, что до сих пор не скинута со скалы. В ответ прилетел новый коллаж — фото Сета, окружённое розовыми сердечками с подписью: «Скала Эванс поглощает Единорога Патель. Рекорд выживания 24 часа». Я прикусила кулак, сдерживая смех.
Сет бросил на меня серьёзный взгляд, а я лишь пожала плечами.
Он сидел за рулём всё так же прямо и собранно, но теперь, украдкой наблюдая за его профилем в свете приборной панели, я чувствовала знакомое щемящее волнение, как в детстве, только сильнее.
Чем дольше я смотрела, как напрягается челюсть на особенно крутых поворотах, тем сильнее понимала — эта поездка перевернула невидимую грань, отделявшую «я» от «него».
Мы вернулись в «Балморал» ближе к одиннадцати. Он заказал ужин в мой номер. Я отказалась — не могла проглотить и кусочка. Всё внутри сжималось.
Закрыв за собой дверь, я едва сдержала вскрик. Внутри меня бурлили эмоции — хотелось подойти, обнять его и не отпускать. Но как достучаться до него? Желаний было недостаточно — чтобы пробить Сета, нужно было больше двадцати семи.
Я приняла душ, но вода не смыла это жуткое напряжение. Начала метаться по номеру, бессмысленно кружа между кроватью и окном. Что сказать ему? Как заставить понять? За стеклом выл ветер, дождь бил в стёкла, будто пытался прорваться ко мне. Полночь. Он наверняка спит — режим для него святое. А я… я не могла просто лечь и закрыть глаза.
Меня колотило. То жар, то холод. И тогда осознание накрыло с такой силой, что перехватило дыхание.
Я любила его. Всё это время — с тех пор, как он вытирал мне щёки, а я притворялась, что не замечаю его дрожащих пальцев. Никто из мужчин не был им. Не был тем, чьё присутствие грело даже молча.
И Сет должен был чувствовать то же. Должен!
Я замерла перед его дверью, пальцы бессознательно сжимали шелковистый халат. Трижды прикладывала ухо к холодному дереву — только тишина в ответ. Десять раз заносила дрожащую руку...
«А если он снова наденет эту ледяную маску?»
Воспоминание о папином рассказе согрело — как он сидел на дубе в Хайд-парке. Два едва слышных стука.
Дверь открылась. Он стоял босиком, в мятых боксерах, с тем же взглядом, что и в кафе, — когда его палец касался моих губ.
— Айви?
— Я... не могу уснуть одна, — солгала я, чувствуя, как дрожат колени.
— Это желание? — он приподнял бровь.
— Если хочешь...
Он потянул меня внутрь. Халат соскользнул на пол, когда я прижалась к его горячей коже.
— Будь нежным...
Сет поднял меня, и мир перевернулся — спина коснулась прохладных простыней. Его касания растеклись по коже тягуче, словно тёплый мёд, а от губ пахло виски — терпко, как его характер, и сладко, как та правда, что он мне сегодня открыл. Я таяла, как те сливки в кранахане…
— Сет... — его имя сорвалось с моих губ стоном, когда зубы бережно сжали сосок, а язык закрутил вихрь удовольствия.
Он резко встал, но через мгновение вернулся с тарелкой малины.
Первую ягоду положил мне на пупок, вторую — чуть ниже... Третью взял в рот, прежде чем слиться со мной в сладком и пьянящем поцелуе. Что-то липкое размазалось между нашими телами — может, малина, а может и само желание, наконец, вырвавшееся наружу.
Наши поцелуи то становились жадными, то превращались в едва ощутимые прикосновения крыльев бабочки. Сет спустился ниже, облизывая размазанную малину с моей кожи, и я вздрогнула, когда россыпь мурашек пробежала от живота к самым сокровенным местам. Кожа горела, щёки пылали, а его горячее дыхание обжигало мою «пуговку».
Каждое прикосновение заставляло меня выгибаться, пальцы впивались в простыни, сдерживая крики. Он поднимался медленно, словно боялся пропустить хотя бы сантиметр, оставляя на дрожащей коже поцелуи-извинения.
Он прижался лбом к моему, и я вдохнула его — этот знакомый, сводящий с ума аромат с нотками спелого манго. Он кружил голову сильнее, чем самый крепкий виски и опьянял быстрее, чем шампанское.