— Шершель, моя дорогая, эти пальчики созданы не для клавиш, а для того, чтобы красиво прикрывать губы, когда тебе говорят комплименты.
Наши уроки проходили своеобразно: десять минут — гаммы, пятнадцать — «Лунная соната» (точнее, её первые четыре такта — дальше мадам махала рукой), а остальное время — курс «Как свести мужчину с ума без нот, но с эффектом».
Всё налаживалось. Если не считать одного «но». Алфи отправили в Хэрроу — ту самую школу, где когда-то учился Сет. И первое лето после переезда я провела одна.
Целыми днями я слонялась по пляжу с альбомом под мышкой, чувствуя, как солёный ветер путает мои волосы, и ощущая на языке лёгкую горечь. Не ту, что от океана, а ту, что остаётся после слов: «Айви, для их отца это важно!» Мы с Алфи всегда проводили лето вместе, а Дилан Эванс решил сделать из него второго Сета — идеального наследника их славной фамилии.
Мы ещё пытались сохранить связь — устраивали «ужины по скайпу» (я в мамином платье, он в пиджаке Сета), пили чай с видом лордов, обсуждали его учителей и мои успехи в игре на пианино. Но с каждым месяцем звонки становились короче и за два года превратились в короткие сообщения.
Два года без Алфи закалили меня. Я научилась играть «Лунную сонату», вздыхать так, что парни в школе оборачивались, и делала вид, что мне всё равно. (Последнее получалось хуже всего.)
Два года я искала себя. Заниматься бизнесом отца я точно не хотела. Мама видела меня юристом (это её мечта), папа — акулой бизнеса. А я…
Идея пришла ко мне на закате. Я бродила по пляжу Кот-де-Баск, швыряя плоские камешки в воду, когда закат вдруг разлился по волнам, как мамино шёлковое платье. То самое, в котором она кружилась под старые французские сонеты, пока папа случайно не зацепил рукой виниловый проигрыватель.
Я быстро достала блокнот и набросала эскиз платья-волны с золотыми нитями. В тот день я просидела на песке до тех пор, пока пальцы не онемели от холода, а в блокноте не осталось свободного места.
— Я буду дизайнером! — с криком ворвалась в дом, размахивая эскизами.
Мама приподняла брови, рассматривая мои каракули.
— Ну, хотя бы не бизнес-леди, — вздохнула она, поправляя мои растрёпанные ветром волосы.
Утром в моей комнате уже стоял манекен, а на столе лежала записка от папы: «Удачи».
Весь следующий год пролетел в безумном ритме: я жила между стопками тканей, горой испорченных набросков, восторженными возгласами мамы («Гениально!») и саркастичными комментариями Роже («Из теста и булок, мадемуазель! Браво!»). Просыпалась с карандашом в руке и засыпала с отрезом шёлка на лице. Такая вот «швейная терапия» забыть о первой любви…
Чтобы не утонуть в рутине и не потерять интерес к жизни, в шестнадцать я нашла себе занятие по душе — влюбляться. (Нельзя же вечно вздыхать по взрослому мужчине, верно?)
Моим «лекарством» стал Эжен Шассе — рыжий, как лисья шкура в гостиной отца, и такой же самоуверенный. Первый в школе. Гребец, перед которым расступались не только волны, но и половина нашей школы.
Мы столкнулись на поле для лакросса — игре, где мужское достоинство измеряется силой удара. Мой мяч влетел прямо в его «королевские ворота» (между ног, если кто не понял). Эжен вскрикнул — не просто взвизгнул, а издал звук, который можно было описать только как «предсмертный вопль последнего представителя рода Шассе».
— Урсула! — прошипел он. (От «Фурии» Сета до «Урсулы» Эжена за шесть лет. Мой титульный рост очевиден!)
Я неспешно поправила волосы, демонстрируя идеальную невинность.
— Рыжая креветочка, — улыбнулась я, оценивая его спортивную форму.
Так начались наши с Эженом «отношения» — если, конечно, можно назвать отношениями ситуацию, когда парень первые три дня после знакомства ходил исключительно широкими шагами и садился с крайней осторожностью.
Наш «роман» Эжен называл спортивным марафоном, так что у нас всё шло по строгому расписанию.
Держаться разрешалось только за левую руку — правую он «берёг для гребли». Ужинали в кафе с пометкой «ПП» в меню. На соревнованиях мне отводилось «почётное место» — с табличкой «Девушка чемпиона» (в шестнадцать это казалось круто). Никаких конфет, плюшевых мишек или дешёвых колечек — только фруктовые корзины, протеиновые коктейли и блокноты, где он записывал «наши рекорды» — поцелуи на время. Самый длительный — семь минут. (Не понимаю девушек, которые могут целоваться часами. Мой язык устаёт быстрее, чем кончается терпение.) На седьмой минуте я судорожно вздыхала, шлёпала его по плечу и выдавала своё коронное: «Милый, я задыхаюсь!» (Лучшая роль в моей жизни.)