Иногда нужно сделать самый главный шаг в жизни. И этот шаг не навстречу чему-то, а шаг назад от того, что тебе не подходит. На удивление, он дался мне легко.
Глава 8. Просто поговорить
В субботу утром в дверь настойчиво позвонили. Я, вся в муке, бросилась открывать. На пороге стояла Катя с огромным рюкзаком и сияющей улыбкой. Только вчера перед сном я пожаловалась ей на особо крупный заказ, с которым не успеваю
— Привет, мам! Приехала на подмогу! Давай, командуй — она протиснулась в прихожую и тут же потянулась меня обнять. Сердце защемило от радости за такую взрослую и понимающую дочь. В ушах у нее красовались серебряные сережки, которые я подарила ей на день рождения. Стало приятно, что подарок ей понравился.
— Осторожно, я вся белая! — засмеялась я, отступая. — Готовлю заказ на свадьбу, пять килограмм бисквитов всего лишь. Как раз собиралась за сливками к Олегу.
Имя сорвалось с языка само собой, и я тут же почувствовала, что покраснела. Катя уловила это мгновенно. Ее глаза сузились с хитрой улыбкой.
— К Олегу? А что это за Олег, от которого щеки краснеют? — подколола она, поддевая меня плечом в бок.
Пока мы собирались, пришлось сознаться. Стоя у зеркала и пытаясь стряхнуть с джинсов следы какао, я сказала:
— Он... хороший. Очень. Но, Катюш, у него же сын. И, наверное, есть жена. Я их никогда не видел вместе, правда. Но он такой… Наверняка жена есть. Так что не строю иллюзий.
Катя внимательно посмотрела на мое отражение в зеркале.Я старательно пыталась не пересечься с ней взглядами. Почему-то мне стало немного неловко, словно это я подросток, а она родительница, задающая вопросы о первой влюбленности.
— А он тебе нравится?
— Он... другой, — вот все, что я смогла найти в ответ.
В лавке Олега было непривычно многолюдно. Он ловко управлялся с покупателями, а Степа, как всегда, сидел на своем табурете и что-то раскрашивал. Мы встали в очередь.
— Возьми пока сливки, а я посмотрю сыр, — сказала я Кате и отошла к витрине.
Катя осталась у прилавка. Я краем глаза видела, как она улыбнулась Степе.
— Привет! Красиво рисуешь. А это кто? — спросила она, указывая на его рисунок.
— Это папа на ферме, и я ему помогаю! — радостно ответил мальчик.
— Класс! А мама ваша, наверное, дома вас с вкусненьким ждет? — непринужденно бросила Катя, беря у Олега пакет со сливками.
Воздух словно застыл. Олег на секунду замер, протягивая сдачу. Его лицо стало каменным. Степа посмотрел на Катю своими большими глазами и простодушно, без тени печали, сказал:
— У меня нет мамы. Папа говорит, она стала звездочкой на небе, когда я еще маленький был.
У меня сердце упало куда-то в ботинки. Я видела, как спина Олега напряглась. Он быстро повернулся к полкам, делая вид, что что-то ищет.
— Степка, хватит болтать, — тихо, но твердо сказал он.
Мы расплатились и вышли из лавки под гнетом тяжелого молчания. Только на улице Катя выдохнула:
— Мам, прости... Я не знала...
— Ничего, — перебила я ее, сама не в силах до конца осознать эту новость. — Ты не могла знать.
Дома мы молча принялись за работу. Я взбивала крем, Катя мыла посуду. Тишина была оглушительной.
— Он один, — наконец проговорила я, и голос мой прозвучал хрипло. — Все эти годы один. И ферма, и лавка, и маленький ребенок на руках...
Перед моими глазами вставали картинки: Олег, закрывающий лавку с сонным Степой на руках; его усталые, но добрые глаза; его спокойная сила. И за всем этим огромная, тихая боль, которую он носил в себе все эти годы.
— Знаешь, мам, — тихо сказала Катя, — когда Степа это сказал... у Олега такое лицо было... Я аж сгорбилась вся. Бедный мужчина.
Мы допили чай, и Катя уехала обратно в общежитие, обняв меня на прощание особенно крепко. Я осталась одна в тихой квартире, пахнущей ванилью и шоколадом.
Вечером, закончив с тортами, я села у окна. Теперь, глядя на темные окна его лавки, которую теперь видела, как эдакую крепость. Цитадель одного мужчины против всего мира. Этот мужчина выживал, растил сына, храня в сердце память о большой любви и большом горе.
Мне стало до слез жаль его. Острое, пронзительное сопереживание сдавило грудь. Я представила, каково это: каждый день, возвращаясь с фермы, не отдыхать, а быть и папой, и мамой, утешать, учить, лечить, играть. И при этом оставаться таким... твердым и спокойным, как скала.
Раньше он казался мне просто хорошим, правильным мужчиной. Теперь я понимала, из какого испытания он был выкован. И мое тихое, осторожное чувство к нему вдруг наполнилось новым, глубоким уважением и какой-то нежной, бережной нежностью. Он был героем. Не киношным героем, который играюче справляется с невзгодами, а героем в жизни, в морщинах которого отпечатались все трудности, которые не смогли его сломить. И этот герой продавал мне творог и спасал от темноты, даже не подозревая, что в моей душе для него уже готовится отдельное, очень теплое место.