— Я заметил, Алина, — довольным голосом отвечает Ростовский. — И намеренно приказал раздеться до белья.
Не понимаю. Значит, до трусиков? Становится зябко, хотя тут не холодно. Мысленно заставляю себя смириться. Это происходит не со мной, а только с моим телом. Этот гад не заберется мне в душу.
Откладываю на металлический раскладной стул рубашку, снимаю брюки и уже собираюсь снять майку, как он останавливает меня.
— Оставь, не снимай, — голос бархатистый и снова чуть хриплый. Ростовский берет что-то со стола, подходит ко мне и вручает небольшой предмет. — Я хочу, чтобы ты использовала это.
Оторопело хлопаю ресницами, глядя на него. Вообще ничего не понимаю.
_____________
Интерьер загородного дома Ростовского
8.
Алина
Ростовский вкладывает мне в ладонь цилиндрический чёрный тюбик. Глянцевый, с золотой полосой. Это помада?! Вот же извращенец!
— Накрась губы, пожалуйста, — эта его манера приказывать со словом «пожалуйста» на конце взрывает мозг.
Ростовский смотрит на меня так, что у меня не остаётся сомнений, если я сама не накрашу себе губы, это сделает он.
Сейчас даже стеснение, что я перед ним в одном белье, отходит на другой план. Он ждёт. Взгляд становится с каждой секундой нетерпеливее.
А плевать. Губы накрасить — да подавись! Подхожу к окну и исполняю волю Ростовского, используя чёрные стекла вместо зеркала. Ярко-красный цвет, делает меня похожей на дешёвую проститутку. Но пока волосы собраны в хвост на затылке, это не так очевидно.
За спиной вижу Ростовского. Приближается. Но так тихо, что не слышно шагов. Замираю, не зная чего ждать, а он снимает резинку с моих волос и смотрит в отражение, как они распадаются вокруг головы. Небрежными движениями поправляет их, будто составляет натюрморт.
Я ощущаю его напряжение, но внешне он выглядит спокойно-сосредоточенно. Ему определённо нравится видеть меня с распущенными волосами.
— Ты больше не будешь закалывать волосы, Алина, грех прятать такую гриву, — задумчиво цедит он, продолжая искать идеальное положение прядей.
А потом вдруг резко разворачивает меня к себе лицом, так что я едва не теряю равновесия, и берёт за подбородок. Смотрит, разглядывает, отгибает нижнюю губу, обнажая ряд зубов, а потом… плотно проводит мне по губам большим пальцем, смазывая помаду на щеку.
Я, наверняка выгляжу сейчас вообще по-блядски. В глазах жжется обида. Зачем он меня изуродовал?
Вырываю подбородок из его захвата, но он обхватывает руками мою голову за виски, держит и рассматривает плоды трудов, впившись диким, жадным взглядом. Лицо серьёзное, почти суровое, как будто он меня сейчас ненавидит.
Глаза стремительно наполняются слезами. Сжимаю челюсть, чтобы не заплакать. Даже не понимаю, почему так обидно. Это же происходит только с телом?
Ростовский отпускает меня через несколько невыносимых мгновений.
— К стене, — приказывает глухим голосом и указывает мне на стену с фонами, — на колени.
Нет! Только не это… Он же говорил, что секса не будет?! А кто сказал, что минет — это секс? Хочется запротестовать, но я знаю итог. К тому же сейчас Ростовский — как дикий зверь, выглядит так, будто готов голыми руками мне голову оторвать. Страшно до одури.
Всхлипываю от безысходности, плетусь к стене и почти падаю на колени. Даже больно. Опускаюсь на пятки, тело сжимается само. Не хочу верить, что это все происходит со мной…
— Алина, посмотри на меня, — откуда-то сверху и издалека доносится голос Ростовского.
По инерции подчиняюсь, фокусирую мутный взгляд на его фигуре и слышу щелчок фотика. Забываю вдохнуть на мгновение. Он все это сделал, чтобы меня сфотографировать?
Роман
Несколько раз щелкаю затвором фотоаппарата. Опускаю руки с камерой, пожираю глазами сгорбившуюся на полу фигурку. Тушь потекла, взгляд распахнутых карих глаз ошалелый. Рот Алины медленно приоткрывается. Она в шоке.
Я впитаю все, что она испытает здесь, до последней капли. Идеальная модель. Я люблю женские эмоции. Они заряжают меня. Положительные — как сладкое суфле, а негативные — как сочный стейк с кровью. И эмоции Алины — плотные, откровенные, яркие, искренние — сражают меня наповал.