В среду днем я привычно провожу время за книгой, когда раздается звонок в дверь. Сердце пропускает удар. Кто еще пожаловал? Мозг уже догадывается, но я не хочу верить в эту догадку. Не успеваю спуститься на первый этаж, Маша уже тут как тут. Расторопная работница! Проходя по гостиной, слышу мужскую речь.
— Позови, пожалуйста, Алину Александровну, — голоса я не знаю, зато его обладатель, похоже, знаком с моей новоявленной домработницей. — У меня для нее посылка.
Не Ростовский. Ну да, стал бы Его Светлейшество снисходить до посещения такого клоповника, как этот дом? А в желудке возится плохое предчувствие. Зараза. Не посмотришь — не узнаешь.
— Вот она я, — появляюсь в прихожей собственной персоной. — Что за посылка?
Парень лет двадцати семи поднимает на меня серьезный взгляд. Весь он нарочито аккуратный. С идеальным ежиком темных волос, в костюме с галстуком, поверх которого надет красивый черный плащ по колено, в до блеска начищенных ботинках. Явно не пешком ходит. Одеждой и стилем поведения он напоминает Анатолия.
— Здравствуйте, Алина Александровна, — произносит он четко поставленным голосом. — Роман Родионович просил передать это вам. У вас есть час на сборы. Мне поручено доставить вас на ужин. Я подожду в машине, пока вы спуститесь.
На полу у порога уже стоит одна объемистая коробка и пара поменьше сверху. Все завернуты в подарочную бумагу. Содержимое не разглядеть.
— А если я откажусь? — спрашиваю с вызовом. — Не переоденусь и не поеду?
— Роман Родионович оставил послание на этот случай, — парень смущенно улыбается и будит телефон: — «Если Алина попытается отказаться, то передай, что мы все равно поужинаем, только я приеду к ней сам, и есть она будет голой. Никакую другую одежду я на ней видеть не хочу».
Он окидывает меня взглядом, точно по-быстрому раздевая и представляя, как я буду выглядеть на ужине, если не переоденусь и не поеду. Краснеет и отводит глаза.
Что-то мне подсказывает, что вынуждать Ростовского приезжать ко мне сюда — плохой план. В душе клубится тревога. За ним не заржавеет, он ведь приедет. И, уверена, найдет способ заставить меня раздеться. Не силой, а как тогда, в своем доме. Просто заставит.
Чувствую себя перед ним беззубым котенком. Он каким-то незримым образом вынуждает меня выполнять свои требования, а я, как бы ни барахталась, ничего не могу противопоставить. Овечка на веревочке.
— Хорошо, не знаю, как вас зовут, я спущусь через час, — отвечаю парню и, оттеснив Машу от коробок, забираю их с пола.
— Я Василий, — долетает в спину от мужчины.
Киваю не оборачиваясь. Головой понимаю, что ни Маша, ни этот Василий не виноваты в том, что я злюсь. Но не получается иначе. Ростовский ломает меня, а достается им. Говно стекает вниз, так говорят?
Дохожу до своей спальни и распаковываю коробки. В одной небольшой оказывается шикарный комплект белья — лифчик, трусики, пояс и чулки, во второй — платье в пол без рукавов, с разрезом по бедру и декольте. В ней же лежит уже знакомый мне тюбик помады. А в большой — короткая норковая шубка роскошной дымчатой окраски, черный клатч и ботильоны на тонкой шпильке, похожей на гвоздь.
Я даже знаю, как он объяснит такой дорогой подарок. Я ведь отказалась от денег, а он должен быть уверен, что я ношу нормальную одежду. Его насильственная забота душит, от нее хочется сбежать и спрятаться.
Глядя на всю эту красоту, разложенную на кровати, борюсь с лютым протестом и желанием порезать все в лоскуты. Такая одежда, должно быть, стоит безумных денег. И самое главное, если я ее уничтожу, потраченные деньги для Ростовского не будут играть никакого значения. Он с холодностью естествоиспытателя отметит лишь то, что я отказалась, не подчинилась, значит, нужна другая тактика, больше давления, новые угрозы. Но я ничего не уничтожу. Разве что лифчик не надену. Меньше всего мне хочется предстать перед ним голой, а это неминуемо случится, если я не подчинюсь.
Переодеваюсь. Вся одежда такого качества, какого мне и не снилось. Швы идеальные, нигде и ниточки не торчит. И садится все как влитое. Интересно, каким образом Ростовскому удалось настолько точно попасть в размер? Каким-каким, он видел меня в белье, сфотографировал, а глаз у него наверняка наметан.
Кручусь перед зеркалом в платье и норковом полушубке. Надо заставить себя нанести помаду. Раз он ее положил, значит, хочет, чтобы она была. Воспоминания пробегают колючими мурашками по спине. С ней связаны неприятные ассоциации. Интересно, Ростовский нарочно заставляет меня делать это снова? И снова смажет помаду, когда я приеду? Снова изуродует?