Поднимаю юбку с пола, отправляю на кровать ко всем остальным вещам и, вернувшись на место, прикрываю грудь руками.
— Умница, — слышу в голосе Ростовского улыбку. — В этой одежде ты ходить больше не будешь.
Киваю, не понимая, это он про сегодняшний вечер или вообще. Так и не могу посмотреть ему в глаза. Вижу только ноги. Он отлипает от комода и направляется ко мне, но на полпути останавливается. Напротив кровати. А затем берет вещи по одной и принимается их… резать! Ножницами! Да он же конченый псих! Непредсказуемый псих.
— Подождите… — сиплю, в горле пересохло, и язык липнет к нёбу. — А в чем… Как же…
— Ты еще не скоро отправишься домой, — невозмутимо отвечает Ростовский. Я позже позволю тебе одеться. А пока… Обнаженной ты выглядишь гораздо лучше.
Оставив от моей одежды горку лоскутов, он убирает ножницы в комод и подходит ко мне. Я смотрю на тряпичные останки, с трудом сдерживая слезы. Сейчас я ненавижу его. И себя. Себя, наверное, больше, за идиотские выходки, которые привели меня в это положение. Теперь придется ходить перед извергом голой. Внутри все переворачивается и сжимается от этого осознания. Но выхода нет. Надеть мне больше нечего.
— Ну не расстраивайся так, — Ростовский поднимает мою голову за подбородок. — Согласись, было бы хуже, если бы я изрезал эту одежду прямо на тебе, доведя уродство твоего внешнего вида до абсурда? В последний момент решил, что наблюдать тебя обнаженной будет все же приятнее, чем в лохмотьях.
Стискиваю челюсти и молчу. Пора уже зарубить себе на носу, что на любую мою выходку он найдет, чем ответить, и ответка мне не понравится! Но это так сложно — заставить себя сложить лапки и перестать протестовать…
— Теперь все хорошо, — он улыбается. От нетерпения и гнева в глазах не осталось и следа. — А теперь можно и фотографировать.
24.
Алина
Он заставляет согласиться.
— В таком виде вечер для меня приятным не будет, — следовало бы промолчать, но я не могу.
— В этом только твоя вина. Мне неприятно смотреть на Квазимодо в юбке, — холодно парирует Ростовский. — А я привык получать удовольствие от времяпрепровождения.
Ах да, долбанный художник. И мой внешний вид причинил страдания его высокому эстетическому чутью. Это лишь объяснение. Раздеть меня он мог и не таким варварским способом. Проявил жестокость в наказание.
Он делает приглашающий жест и выходит из комнаты. Следую за ним. Мы спускаемся на первый этаж, и Ростовский открывает мне дверь в… ванную. Она не уступает по размеру спальне наверху. Просторная, с темно-серым кафелем, который больше похож на неоштукатуренный бетон.
Душевая кабина по центру — коробка, огороженная толстыми стеклами, с верхним распрыскивателем. На одной из стенок такая же стеклянная полочка, на которой стоит пара мужских уходовых средств. В дальнем углу роскошно оформленная черная джакузи.
Ростовский протягивает мне белую тонкую мужскую сорочку.
— Я хочу, чтобы ты надела это и встала под душ, — глазами показывает на душевую и берет фотоаппарат из хромированного стеллажа рядом с дверью.
Все подготовил. Верен себе и своему увлечению. Рывком забираю у него рубашку, надеваю и ловлю носом запах. Его запах. Тот самый бомбический парфюм, смешанный с его собственным ароматом. Мне хотелось бы сморщиться, но рецепторам не прикажешь. Они находят этот запах очень приятным. В голове молнией пролетает мысль, что он вручил мне сорочку, в которой недавно ходил сам. Не знаю, почему мозг за нее цепляется, но тонкая ткань будто обжигает кожу.
В душевой начинает литься вода, и я вздрагиваю от неожиданности. Только сейчас замечаю, что внутри нет никаких ручек включения воды. У Ростовского в руках различаю небольшой серебристый пульт.
— Заходи, вода теплая, — бархатисто произносит он. — И намочи, пожалуйста волосы.
Да тут невозможно не намочить волосы — вода льется чуть ли не по всей площади стеклянной коробки. Намочить волосы означает, что макияж потечет. Я подкрасила ресницы, собираясь на эту встречу. Что ж, не буду возражать или предупреждать, теперь пусть он пожалеет, что придется смотреть на девочку из Звонка.