— Убери руки за спину, Алина, — слегка хрипло приказывает Ростовский и ловит пальцами мой подбородок. Так требовательно смотрит в глаза, что я подчиняюсь, пересиливая стеснение. Ростовский не отрывает взгляда от моих глаз, но плотоядно скалится. — Хорошая девочка. Не раздумывай, просто исполняй.
Он отпускает меня и жестом велит идти к двери. Мы перемещаемся на новое место действия. По пути Ростовский прихватывает осточертевший мне фотоаппарат. Инструмент извращенных пыток. Орудие собственной жестокости.
Мы снова поднимаемся на второй этаж, и Ростовский открывает передо мной очередную дверь. На этот раз в свою спальню. Она будет как две ванных по размеру, выполненная в черно-серых тонах, с обилием натурального камня и мрамора. В одной части — кровать с тумбочками, все как полагается, в другой — низкий столик, кресла, бар. Но есть еще одна зона, устланная красным ковролином, которую можно было бы принять за спортивную благодаря установленному там турнику. Но по периметру этого снаряда наварены кольца для фиксации.
Оцепенев, рассматриваю этот турник, уже догадываясь, зачем он нужен, и Ростовский перехватывает мой взгляд.
— Искусство шибари, Алина, хорошо только с теми, кто его ценит. Вряд ли ты к ним принадлежишь, — ласково успокаивает, а у меня по коже ледяные колючки катятся. — Да и сегодня у меня нет настроения использовать этот девайс. Иди на кровать.
Ну вот и приплыли. Это случится сегодня. Сейчас. Сглатываю тяжелый ком и послушно топаю к кровати на макаронных ногах. Останавливаюсь у изножья и жду указаний. Ростовский подходит не спеша, ставит фотоаппарат на одну из тумбочек и извлекает из нее несколько черных матерчатых бочонков. Вглядываюсь — это шелковые ленты. Качаю головой, не желая соглашаться с происходящим. Чертов извращенец!
Ростовский бросает два побольше на кровать, с еще одним обходит меня со спины. Расцепляет мои руки, отправляя их по швам, целует в шею, снова вызывая у меня в теле внутреннюю дрожь и мурашки по коже. Целует, как тогда, хищно, ощутимо, засос точно останется.
— Сейчас я завяжу тебе глаза, не пугайся, — предупреждает рокотливым бархатистым голосом.
Теперь я начинаю дрожать по-настоящему. Внутри дикая смесь эмоций от страха и протеста до запретного любопытства. Мне стыдно за это. Я уже ненавижу себя за то, что какой-то части моей души интересно происходящее. Как так может быть? Но так есть.
Ростовский прикладывает мягкий плотный шелк к моим глазам, проводит по вискам руками и рывком завязывает концы ленты на затылке. Делает еще один узел. Проверяет надежность — довольно хмыкает. Под локоть влечет меня на кровать и просит лечь на спину.
У меня закончились моральные резервы на сопротивление. Он хочет играть моим телом в куклы, пусть. Подчиняюсь. Он отводит одну мою руку в сторону, и я ощущаю, как запястье обхватывает новая шелковая лента. Снова рывок, и кожу плотно облегает приятная на ощупь ткань. Ростовский натягивает ленту, и я осознаю, что он повязывает ее конец на стойке кровати. Дергаюсь от страха, но не успеваю ничего сказать.
— Это чтобы ты не помешала себе получить удовольствие, Алина, — его убаюкивающий голос обволакивает разум желейным спокойствием. Или это просто потому что я устала нервничать? — Я не причиню тебе вреда.
Ага. Пока ты не причинил мне ничего, кроме вреда!
Он проделывает с моей второй рукой те же действия, а потом уходит. У меня теряется ощущение времени. Отсутствует он мгновение или час — понять невозможно. А потом я ощущаю давление на матрасе в ногах и пальцы Ростовского на лодыжках. Он, будто нарочно растягивая удовольствие, медленно разводит мои ноги в стороны. И снова не делает ничего. Даже фотиком не щелкает. Просто смотрит?!
Внезапно между ног меня касается что-то холодное и скользкое. Прислушиваюсь к ощущениям — пальцы в… смазке, похоже. Ростовский ласкает меня в самом интимном месте, размазывая желейную субстанцию по нежной коже. Это приятно. Слишком приятно и настолько же отвратительно. Моему телу это нравится. А в душе растет чудовищный протест. Пытаюсь свести колени, но Ростовский не позволяет. Убирает руку и добавляет смазки, снова размазывает, проникая внутрь, ощупывая меня изнутри.
А потом я ощущаю что-то инородное, проникающее внутрь и одновременно касающееся самой чувствительной точки. И что-то вроде тесемок, обхватывающих ягодицы. Их Ростовский с тихими пластиковыми щелчками застегивает последними.
Снова его пальцы прикасаются к телу, только теперь к гурди. Он поочередно щекочет соски, и они подло твердеют. Я сейчас чувствую себя максимально распутной. Против воли распутной. Я этого не хочу.