7. А самое главное, в чем можно в особенности усмотреть обиду: Есть у меня сын, совестливый человек, не потерявший этого качества и в своей профессии адвоката, однако не лишенный способности говорить, хотя с меньшим успехом, чем люди, не знающие с шла. Этот человек его и знал, и хвалил, и обещал дать ему видное назначение, если получит этот трон. Я полагал, что, раз он его получил, он подкрепит обещания делом, тотчас вызовешь и предоставить право доступа, прикажет начальнику отряда принимать его и заявить всем риторам, что желал бы каждому содействовать, в чем только может, и чтобы просьбы о том стали для них предметом соревнования. Но ничего подобного, ни больше ни меньше, с его стороны не последовало. Между тем следовало бы, когда он писал ко мне, где-нибудь поминать этого человека в письме, или, если не это, после него приказать приветствовать его и, если он не явился на встречу, вытребовать его, и если он не явился на суде, опять таки вытребовать его. Разве потребовало бы столько хлопот сказать: «Где такой то?» Но даже и мне самому после того он не сказал ничего подобного. 9. А я желал бы, чтобы при всех сын мой был приглашен и, явившись, по вторичному приглашению, от него последовавшему, был в ближайшем его кругу, завтракал с ним, обедал. Это не вызывало бы необходимости угощать всех адвокатов, так как причиной того являлась не профессия его, а обещание того, кто сказал, что почтить меня, как никто другой, так что никому не следует удивляться, если, не пожелав ни от кого другого иметь эту почесть, теперь я желал её.
10. «Однако, говорит он, я через посланного спрашивал, что мешает ему отправлять обязанности адвоката». Не сам ты, однако, послал. С чего бы это? Ты даже не хранил в памяти его имени и не твое не было твоим. Как же же было твоим то, о чем ты даже не подумал? Это, очевидно, вот откуда: Уже спустя много дней, после многих процессов и дел ты не запрашивал об этом его, когда он не являлся, оставив заботу о справках. Но кто то, кому совестно пред учителем за твой промах, сказал, что нужно послать и осведомиться об этом и что он не отстанет от тебя, пока ты этого не сделаешь. Итак ты послал неохотно, а это признак вынужденности.
11. Что это так, ты в том сам против себя свидетель. Дело в том, что ты не мог бы заявить о втором вопросе о том же, через посредство нового лица, после того как он не послушался, сославшись в качестве отговорки на нездоровье, а гораздо больше вследствие уныния.
12. «Однако, говорит он, и письмом я звал, маня его, как помахивают веткой перед овцой, золотом, что зарабатывается от процессов, и вместе спрашивал, не были ли причиною его пренебрежения к вознаграждению из этого источника, большие суммы, перепавшие из какого-либо другого». И здесь у меня тот же довод, изобличающий с равною силою. Ведь и это письмо было письмом не того, кто послал, а того, кто уговорил послать. 13. Кто же это был? Ритор Гераклий [1], женатый на его родственнице и видевший, как мною пренебрегают и как пренебрежение это грозит его виновнику худою славою. Итак, поговорив с кем то из приближенных и сообщив о том, как многие осуждают его действия и как у него нет оправдания перед обвинителями, он выжал из себя эти незначительный слова. 14. И то, что следовало затем, снова делает для меня достоверным заявление, что действительно написал его Гераклий. Именно, когда Кимон не повиновался, так как имел возможность узнать, как это произошло, Евстафий не проявил ни печали, ни гнева, не заявлял, что не потерпит отговорки вымышленной болезнью. Надо было позвать врачей и послать к нему и разузнать, по собственному ли желанию или поневоле отказался он от процессов. Я полагаю, надлежало ему и накричать, и пригрозить, дойти чуть не до ударов. Пригрозив всеми способами, он проявил бы дружбу свою и убоявшийся даже радовался бы этому самому, усматривая в том, как его припугнули, благоволение своего судьи. Но, полагаю, приглашая его, он желал, чтобы зов оказался тщетным и посланные вернулись без успеха, дабы приглашением своим соблюсти видимость человека добросовестного, а благодаря упомянутому результату, остаться в выгоде, не видя того, кого и не желал видеть. 15. Кроме того, когда подведомственный чиновник, говоря о податях, заявил, что за Кимоном есть кое-какие недоимки, при чем он сказал неправду: подать была внесена, когда он упомянул его имя, и представлялся столь побудительный повод спросить: «Где же он? почему не защищает тяжущихся?» не удостоив его ни одного слова, он перешел к другому лицу. Так отменно заботился он о том, чем бы мне угодить.