45. То, что сокрушило Юлиана, о котором я все время заботился, как же не сокрушало и не наносило удара моему значению, показывая мое бессилие помочь? Что я желал этого, было, конечно, всем очевидно. Итак этого человека, растратившая то небольшое состояние, каким он обладал, на бега колесниц, на немаловажном посту поставленная попечителем в той административной области, где часть дел приходилось отправлять в городе, часть посещая селения, этого то человека он сам устранил, хотя ни обвинителей против него никаких не выступало, ни действия его не свидетельствовали, взамен их голоса, против него, но потому, что, давно уже жестоко страдая от него, он не смолчал. И он не сообразил, что мне не легко будет снести подобное отношение, не подумал о том, как я не раз заявлял ему, что желал бы этому человеку благополучия.
46. Итав в этом деле оказан ли был мне почет? Или и в деле сына Виза? Его некто оскорбил в чаду гнева, а отрезвев, сам пенял на себя и, пользуясь правом, предоставленным законом хотя бы после множества разобранных судом данных [18], ходатайствовал о превращены обвинения и о том, чтобы никто не принуждал в судебному преследованию. Но он ответил: «Нет, вдвойне преследовать, если ты и не хочешь», желая заполучить в свои руки юношу. Тогда чего только я не высказал? Упустил ли я из виду что-либо из доводов в пользу ходатайства, не потому, чтобы спасал преступника, но чтобы он неправо не подвергся какой-либо беде? Но тот оставался противником закона и своему желанию отдавал предпочтение пред его гуманностью.
{18 τα κεκριμένα срв. § 50.}
47. Хороша эта честь, а кроме неё, и следующая. Я просил его освободить от транспортирования хлеба корабль философа, богам подобного, с богами имеющего общение [19] и дать ему ради меня такую льготу, при чем он сам ни мало не просил меня о том, клянусь богами, ходатайствовать об этой милости. Это было им сделано вследствие обилия судов по отношению ко многим, которые вовсе не отличались от меня какими-либо преимуществами. Но этот корабль, уверял он, нес с собою спасение и императору, и воинам, и городам, что выше всех прочих [20]. И опасность грозила ему не снести головы. Не следовало, видно, мне просить о послаблении, но выступить другому, из тех, кто лестью своею держал его в рабстве.
{19 Фалассия, срв. ниже $ 66. Фидософом он назван и orat. XL (К Евмолпию) § 22, vol. III pg. 289, 11. Срв. речь за Фалассия, у нас, стрр. 180 следд.}
{20 Т.е., Константинополю и Риму, срв. orat. XV (Посольская к Юлиану § 59, vol. II pg. 143, 3.}
48. Ведь и для софиста Домнива, такое ходатайство должно бы было ввести в силу присужденную ему согражданами халкидянами почесть. В действительности то, что было бы справедливо, прилично и обосновано при хлопотах о том другого лица, то являлось несправедливым, постыдным, не имеющим основания, раз оно должно было доставить удовольствие мне.
49. А что догадка моя не лишена основания, в том всякий может убедиться из следующего. Однажды какие то заключенные, устроив при помощи надетых на них цепей пролом в стене тюрьмы, под защитою ночного мрака занялись разбоем. Они нападали на путников, а правитель привлек к ответу тех, кому вверена была охрана двери. Они доказывали, что они не виноваты, так что наказанию не подлежать. Другой правитель — другое следствие, и было признано, что стражи не были соучастниками в деле, на которое отважились преступники.
50. Явился этот, третий, и приступил к расследованному делу, поступая так без всякого к тому полномочия, как и второй. Те, на личность коих он посягал, считая, что я нечто значу у него, явившись ко мне, умоляли меня, а я немедленно его. А он расписывает в преувеличенном виде и подрыв стены, и злодеяния этих людей и как они пишут дерзкие письма и как побег этих негодяев устроен был сторожами. Итак, когда обнаружилось мое бессилие, они прибегают к другому лицу. Тому много слов не понадобилось, и страх был рассеян, и разбойники освободились, оказывается, без всякого ведома сторожей.
51. Но он все же заявляет, что возвысил мое влияние. Где? Когда? Когда декуриона Монима, моего ученика, отца ученика, изводил ударами свинцовых пуль? [21] Вот чем, значить, ты придал мне значения и поставил меня в завидное положение. тем, что прибегал, к моему огорчению, к бичеванию. По твоему, не надлежало в этом соблюдать неприкосновенность личности декурионов. [22] А я, при виде такого наказания, уходил пристыженный, считая, что сам получил удары, если и Монима враги уносили в баню [23]. Тем, кого лечат от такого истязания, не нужен ходатай.
{21 Об этих μολνβδιναι σφαΐοαι, прикреплявшихся к концам плеток для того, чтобы истязание было чувствительнее, см. orat. XIV (за Аристофана.) § 15, vol. II р. 93, 13, orat. ХХѴШ (Против Икария. II) § 24, vol. III p. 57, 19, у нас стр. 122, 2.}