63. Какой из праздников, справляемых у греков, пошел бы в сравнение с тогдашним вечером, когда участники борьбы пили друг с другом, считали друг перед другом, скольких они сразили в бою, и одни смеялись, другие пели,. третьи грозились, а тому, кому не давали есть раны, достаточным утешением были самые эти раны? 65. Ведь и во сне, должно быть, они побеждали варваров и в течение ночи услаждались той отрадой, какую им доставили дневные труды, поздно, да, очень поздно воздвигнув трофей над варварами, и нежданному успеху радуясь тем сильнее. 65. Однако от природы ли трусливых Юлиан превратил в людей доблестных, внушив им отвагу, будто некий бог? А что может быть выше сверхчеловеческого могущества? Но не губила ли благородные натуры низость вождей? А что может быть похвальнее, чем заставить достойных людей выказать силу своих достоинств? Но не бог ли какой незримо облагородил их дух? А что может быть почтеннее, нежели сражаться с подобными союзниками? Ведь и афинянам, полагаю, что они с помощью Геракла и Пана свершили пресловутый подвиг при Марафоне служить в вящей славе, чем, если бы они в силах были свершить его без богов.
66. И вот иной, пожалуй, вслед за столь крупной победой, распустив войско, сам, явившись в город, усладил бы взоры, дал бы отдых душе конными ристаниями и театральными утехами. Но не он. Но знаменоносцев, чтобы они знали, как держаться в строю, он подверг наказанию [49], не отнимая жизни, пощаду от казни даровав им во имя победы, а упомянутого человека, высокого ростом, царя, посылает в качестве военнопленного к Констанцию, вестником собственных невзгод. [50] полагая, что самому надлежит трудиться, а подобные призы уступать ему, Ахилл, уступающей добычу Агамемнону. 67. А тот провел его в триумфе, и величался, и окружал себя славой на счет опасностей другого, [51] так как и того властителя, переправившегося вместе с упомянутым, который увещевал последнего не сражаться, напугав тем, что происходило, он принудил, бежав, попасться в руки Констанция, и благодаря Юлиану, последний стал владыкою обоих царей, при чем один сдался сам, другой был взят в плен.
{49 По свидетельству Зосимы, III 3, 4-5, всадников, виновных в отступлении, Юлиан наказал, водя их по лагерю одетыми в женское платье, «считая для воинов такое наказание пуще смерти.»}
{50 Об отсылке Хонодомария (Хнодомара) см. и у Юлиана, в письме к афинянам, pg. 270 С.}
{51 Слова, получающие особое значение, если сопоставить их со слухами, сообщаемыми Аммианом Марцеллином в самом конце XVI-ой книге его Истории.}
68. Но возвращаюсь к тому, что с ним не произошло того же, что с другими, кто побеждают, кого победы заставляют предаваться удовольствиям и беспечности. Нет, он, после того как предал земле павших в бою, не позволил воинам, как они того ни желали, сложить оружие [52], но считая свершенное дело делом людей, пришедших на помощь собственному отечеству, и полагая, что доблестным людям надлежит сверх того отмстить за то, чему они подверглись, повел их во вражеские пределы, внушая им в своих речах, что остается сделать небольшое усилие, скорее наслаждение, чем труд, так как варвары напоминают раненого зверя, ждущего второго удара. 69. И он не обманулся. После переправы взрослые люди, попрятав в лесах жен и детей, спасались бегством, а он истреблял огнем деревни [53] и вывозил все, что было спрятано, и деревья тому не мешали, и тотчас явилось посольство с речами, выражающими покорность [54] и подобающими настоящему их бедственному положению. Они заключались в просьбе остановить свое наступление и, прекратив истребление, впредь относиться к ним дружественно. Он заключаете перемирие, а сроком его служит одна зима, время года, когда и без без перемирия получишь, пожалуй, роздых.
{52 Срв. Амм. Марц. XVII 1, 2 о преодоленном Юлианом противодействии армии его решению продолжить наступление за Рейном.}
{53 Срв. Амм. Мирц. XVII 1, 7.}
{54 Амм. Марц. XVII 1, 12:… «через посланных просили мира в самом униженном тоне». Срок перемирия у Юлиана десятимесячный.}
70. Столько предоставил он побежденным, а сам не пожелал сидеть сложа руки, но среди зимы, во первых, окружив тысячу фрактов [55], коим одинаково в усладу снег и цветы, в то время как они грабили некоторые деревни, среди коих находилось покинутое гарнизоном укрепление и заперев их в последнем, захватив их голодом, отправил их связанных к главному (императору), [56] вещь самая необычайная, так как у них обычай или побеждать, или пасть на поле битвы. Однако они были связаны, потерпев то же, полагаю, что лаконцы на Сфактерии. Итак император, получив их, называл их подарком и, включив их в составь отрядов, считал что ввел в их число будто башни [57]. Так каждый стоил нескольких человек.