{183 Срв. Амм. Марц. XXI 3}
{184 Ibid., § 3.}
{185 Об обстоятельствах смерти Юлиана см. подробнее и точнее у Аммиана Марц., ХХI, 3, 6 следд. И у Марцеллина рана нанесена Юлиану копьем конного воина. Он обозначает, что копье застряло в печени.}
269. И упав на землю, доблестный царь, при виде потока крови, желая скрыть случившееся, тотчас вскочил на коня [186], и так как кровь обличала рану, кричал всем тем, мимо которых проезжал, чтобы не боялись раны, что она не смертельна. Так говорил он, но страдание его осиливало. Его вносят в палатку, на мягкое ложе, львиную шкуру поверх слоя земли, — такова была его постель. 270. Когда же врачи заявили, что спасения нет, войско, получив весть о смерти все вопили, все ударяли себя в грудь все орошали землю слезами, оружие, выскользнув из рук, валилось на землю, воображали, что домой не вернется оттуда и вестника. 271. Α персидский царь дары, которые надо было посылать ему, пожертвовал в качестве приношения богам — спасителям, а сам поставил обычный стол, прежде довольствуясь вместо него почвой, и прибрал волосы по обычаю, в то время как в пору опасности оставил их без ухода, и как поступил бы, если бы враги все в раз исчезли с лица земли, так вел себя со смертью одного этого мужа. Итак та и другая сторона засвидетельствовали в один голос, что он является душою государственного дела у римлян, одни своею скорбью, другие весельем, одни признанием, что погибли, другие уверенностью, что победа уже на их стороне.
{186 Сомнительно, чтобы так было при такой ране. Аммиан Марц. говорит только, что Юлиан требовал коня.}
272. Его доблесть можно видеть и из последних его слов [187]. В то время как все, обступившие его, ударились в слезы и даже последователи философии не могли выдержать, он пенял как прочим, так в особенности этим последним, что в то время как жизнь, какую он вел, сулит ему острова блаженных, они оплакивают его, будто он заслужил своим образом жизни Тартар. Палатка совсем походила на темницу, что приняла Сократа, присутствующие на тех, что при нем находились, рана на отраву, речи на речи того, на то, что один Сократ не плакал, то, что не плакал и этот [188]. 273. Когда же друзья просили указать наследника царства, не видя вблизи никого, себе подобного [189], он предоставил выбор войску. Он завещаете им также всеми способами спасать себя. Ведь и он, по его словам, исчерпал все усилия к спасению их.
{187 Срв. описание последних минут Юлиана у Амм. Марц. ХХУ 3, 35 следд.}
{188 Срв. Амм. Марц. § 22 указанной главы ХХV–ой книги.}
{189 Срв. там же, § 20, предсмертной речи Юлиана у Марцеллина.}
274. Кто же был его убийцей, стремится услышать иной. Имени его я не знаю, но что убил не враг [190], явным доказательством этого является то, что ни один ив врагов не получил отличия за нанесение раны. А между тем персидский царь через бирючей вызывал убившего для отличия и, явившись, таковому предстояло получить великую награду. Но никто, даже из любви к отличиям, не был столь тщеславен. 275. И великая благодарность врагам, что не присвоили себе славы подвига, которого не совершили, но предоставили нам у себя самих искать убийцу. Те, кому жизнь его была невыгодной, — а такими были люди, живущие не по законам, — и прежде давно уже злоумышляли против него, и в ту пору, получив возможность к тому, сделали свое дело, так как их толкала к тому и прочая их неправда, коей не дано было воли в его царствование, и в особенности почитание богов, противоположное коему верование было предметом их домогательства.
{190 Срв. Амм. Марц. ХХУ 6, 6: «и до них (врагов) дошел неопределенный слух, будто Юлиан пал от римской стрелы». Orat. ХХИУ F (лг. της τιμωρίας ^Ιουλιανού) § 9, vol. II pg. 517, 3 ΤοΧηνός τις.}
276. То, что Фукидид говорит о Перикле, как он смертью своею яснее всего показал, сколько значил он для государства, это мог бы иной заявить и об этом человеке. В самом деле, в то время как все прочее оставалось по–прежнему, мужа, оружие, кони, командиры, отряды, пленники, казна, провиант, с одной переменой личности царствующего, все пошло прахом.
277. Во первых, они не выдержали натиска тех, кого раньше гнали, затем, поддавшись приманке под названием мира — враги применили ту же уловку, все кричали, что принимают его и удовлетворены им; и первый пошел на приманку тот, кто стал царствовать [191]. Α персидский царь, овладев ими в их рвении к покою, медлил, тянул время [192] запросами, ответами, одно принимая, другое отсрочивая, множеством посольств изводя у них провиант. 278. Когда же они оскудели провиантом и прочими всеми средствами и стали просить, и их обуяла нужда способная заставить на все пойти, тогда он потребовал куда как легкого вознаграждения, городов, да земель, да племен, оплотов римской безопасности. А тот соглашался, от всего отказывался и ни какое требование не вызывало у него чувства возмещения. 279. Поэтому я не раз удивлялся персидскому царю, что он не пожелал, при полной к тому возможности, получить больше. Кто бы, в самом деле, поперечил ему, если бы он простер свое домогательство до Евфрата, кто — до Оронта, кто — до Кидна, кто — до Сангария, кто — до самого Босфора? Ведь близко был тот, кто готовь был внушить римлянину, что и остального довольно будет для власти, для роскоши, для пьянства, для похоти. Поэтому, если кто радуется, что так не вышло, пусть будет персам признателен, которые попросили малой части того, что им возможно было получить. 280. Когда же они, побросав оружие им в пользование, как после кораблекрушения, возвращались налегке, большинство попрошайничая, и кто шел, один с половиной щита, другой с третью копья, третий с одной из поножей на плечах, тот сходил за Каллимаха [193], отговорка всем в неблаговидном их поведении кончина того, кто обратил бы это оружие на врагов.