143. Да к чему поминать о двух, трех из доблестных речей или действий, как будто бы и все прочее равным образом не носило признаков чего то поразительного? Но чтобы мне не показаться слишком небрежным, но и не браться за нечто непосильное, не стану поминать обо всем под ряд, но и не остановлюсь на совсем немногих фактах.
144. Итак день у него проходил в работе, а ночь одинаково с днями. Опьянению места не было, трезвость в привычку, всякий тунеядец ненавистнейший человек, а бодрый духом — приближен. Охрану личности не сам он получает от телохранителей, но им оказывает с своей стороны. Именно, когда заметит, что ими овладел крепкий сон, он предоставляет им отдых невозбранно, а сам, как бы борясь с природою, взяв копье, превращается в патруль, обходящий дворец. Непрерывный же труд тянется во всякое время года и при всех обстоятельствах. 145. Гомер говорит где то на счет ахейцев: «ведь не камень у них тело и не железо». А если бы он с ним познакомился, не отказался бы прибегнуть для его физической крепости и к сравнению со сталью [122]. В самом деле, ни летняя жара не расслабляет его, ни зимняя стужа не доводить до оцепенения, ни прелесть весны не увлекает отдаться наслаждению, ни дары осени не соблазняют к роскошествованию, но одно роскошествование, один праздник воспитывать благоразумие в подданных, внушать страх иноплеменникам, вступать в соревнование с мужами славными в предании, прибавить свое к установленному обычаем, скорее доставить славу царству своему, чем от него получить известность, провести жизнь, скорее прибавляя исправления, а не в пользовании достигнутыми успехами. 146. Итак театр, шутки и смех и все племя чудодеев отвергнуты наравне с делами повинными искуплению, трезвость же заботливость, и расположение к труду, природная склонность к добродетели и все подобное ставится на первое место. Вся красота женщин бессильна. Приносящий дары от своей тароватости не выигрывает в почете ни перед кем, а давая пробу своих душевных свойств, больше ценится по своему расположению. 147. Всякое предстоящее предприятие остается втайне, один его знает заранее, тот, кто и задумал его. Ни одно решение не остается невыполненным. Быстрота смены выступлений и за ними отступлений обманывает мнения масс. В то время, как думают, что он засел во дворце, он переходит вершины гор, когда полагают его в пути, он вершить дела во дворце. Думают [123], что он плывет морем, а он приближается сухим путем. Воображают, что он идет по сухопутью, а он, потеряв из виду землю, несется по морю. 148. И эти, столь трудные и столь далекие походы выполняешь он, не возя с собой ни штата прислуги для утешения в трудах, ни множества войска для охраны, но отыскав некоторое умеренное число лиц, на каких рассчитывал, что они подоспеют, приказав им вперед следовать, куда бы он их ни повел, будто окрыленный сам и окрылив своих спутников, он устремляется всюду быстрее мысли.
{122 Срв. § 96 ωοπερ τις αδαμάντινος, ер. 1036 b.}
{123 Monnier pg.124 s.}
149. И что может кто либо изобрести лучшее? Не имея врага, чтобы с ним схватиться, он ополчается на зверей и не находя случая в применению боевой доблести, проявляете отвагу на призраках, упражняя тело прямо на солнце, а густую тень считая действующей изнеживающим образом на тех, кто её ищет. Одним словом императором он желает именоваться скорее по избытку доблести, чем по преимуществу своего положения.
150. В обоих можно изумляться тому, как они строй души своей приспособляюсь к нраву подданных. Подобно тому, как хорошие врачи, оправдывающие свое звание своим искусством, прибегают не к одному виду лекарств для всех организмов, но усматривая различие их, отсюда обретают особенность лекарств, и тогда больше всего происходить полное выздоровление, когда будет соблюдено соответствие между обоими, так и царская власть, приступая к управлению со знанием, вносить меры, согласные с душевным складом подданных. И понадобятся более едкие или более мягкие лекарства, он не упустить из виду время для каждого, так что, если бы им пришлось поменяться царствами друг с другом, они во всяком случае усвоили бы взаимно друг у друга душевный склад.
151. Но мне сдается, что, хотя и представляется, будто я говорю о предмете величайшей важности, самого важного я еще и теперь не сказал. Ведь раньше ко всякой царской власти льнула зависть и те, которые обладали меньшим царством, строили козни обладателям более крупного, а те, которые пользовались более обширными царствами, обладающим малыми, завидуя им и в меньшем. Да и равенства владычеств гораздо сильнее развивали этот недуг, и закон природы отодвигаем был на второй план перед жадностью тирана, и вся родня преисполнялась безумием друг на друга. Самые величайшие беды, о каких сообщает предание, происходили вокруг царской власти, вдохновленные чем поэты, мне кажется, вознесли эти козни даже до небесного свода. 152. Но теперь вся древность преодолена, всякое тяжкое око зависти изгнано вон, неразрывные узы дружбы соединяют души царей [124]. Власть разделена по территориям, но связуется взаимным расположением, и родственное наименование подтверждается на деле. В самом деле, они настолько далеки от того, чтобы скорбеть из за счастья друг друга, что каждый уступает другому первенство. Кони и четверки в течение дня, в смене, поддерживающей незамедленную скорость, передают мнение каждого от одного другому. И каждый из курьеров с одинаковою свободою посещает каждое из двух царств. А ту местность. где сливаются границы царств оберегает не непрерывный постой там войска, а недвижная мощь бесхитростной верности.