37. А я признаю и то, что досталось мне от Олимпия при жизни его, самым значительным из всего того, что мне было кем-либо предоставлено, и то, что дано по смерти, это, по вашей оценке, малое — важнее тысячи поместий, и даже если бы я ничего не получил, это не причинило бы мне печали, так как дружба его подвергалась пробе в кое-чем гораздо более важном,как было бы, если б он включил этот пункт и в завещание, выставляя причиною того, если ничего мне не оставил, уверенность свою, как моего искреннего друга, что я сам ничего не домогаюсь.
38. Но все же, и при таких условиях, некоторые возымели надежду внушить мне ненависть к умершему, и это побуждало их говорить о нем. Но у меня остается дружба и к умершим, и смерти, лишающей и общения, я не даю лишать меня и привязанности, угождая этим чувством, которое важнее приношений цветами на могилы, каковые иной выполняет и с чувством неприязни, из боязни пред обычаем. А о моем чувстве вы знаете и то знаете, как каждый из друзей, что под землею, живет в моей душе. Знают это еще больше ночи. Да, в то время как день проходить в разговорах с живыми, ночи посвящены беседам с теми, и не слышу я ничего, но говорю.
39. Α те, кто, не смотря на такой длинный ряд лет, не сумели узнать, каков я нравом, явились с намерением настроить враждебно человека, связанного дружбой крепкого завала, воображая, что моя душа вполне под стать их душонкам, недужным, рабыням денег. Но, если бы кто либо из богов обещал, что он снова вернет Олимпия в ряды живых за крупную плату, о деньгах я не помянул бы ему, — их у меня нет, — но показав на свое тело, сказал бы, пусть берет, если хочет, так как мне приятнее будет жить с ним тем, что останется, чем всем своим существом, но быв лишенным общения с ним.
40. Перестаньте же приступать во мне с подобными речами и пробовать воздействовать на того, кто такому средству не поддастся. Не найдется столь ловкого ритора или чародея. Итак я спрашиваю вас и всех людей, где Олимпий оказался недобросовестным, или когда, или к кому? О его справедливости громко говорят многие процессы, многие судьи, бесчисленные судебные палаты, заявляете и вы, злословящее его, продолжительностью вашей дружбы. Вы бы, в свою очередь, избегали недобросовестного, а не гнались бы за ним, а вы, действительно, гонялись, а не уклонялись. Таким образом или он честен вместе с вами, или вы бесчестны вместе с ним.
41. Так думаете ли вы, так поступая, безнаказно бесчинствовать, как будто не взирают на, вас умершие и нельзя им услыхать то, что вы говорите? Но есть кому сообщить им о том, что здесь делается и что говорится, это те, кто умирают вслед за ними. А они, понятно, хотят помочь самим себе. Силы же у них от того самого, что они мертвецы, больше ив гневе они быстро отплачивают.
42. Итак я вполне уверен, что у кого есть дети, они погибнут, а у кого их нет, у них и не будет, а жены их, вместо законных мужей, вступят в связь с другими и дочери отдадутся до брака поварам, сыновья же ничем не будут разниться от дочерей, и, доведенные до нищенства, не найдут того, кто бы им подал, а от долгих и тяжких болезней, соединенных со страданиями, можно будет умереть при таких обстоятельствах. Вот что будет, вот что иной увидит, вот что научить прочих не издеваться над умершими, будто они уже ничто.
К тем, кто назвали его (Либания) несносным (orat. II F)
1. «Как невыносим, как надут!» выразились некоторые обо мне. Андроник, сообщал об этом под клятвою, но я бы поверил ему и без клятвы, как человеку порядочному, другу мне, с неудовольствием выслушавшему подобный отзыв. Таким образом куда ему было сочинить когда–либо против меня то, чего сказано не было! Итак вызываю их на допрос и прошу доказать, что есть сколько–нибудь правды в их отзыве; но они не смогут.
2. Прежде всего, можно по справедливости подивиться тому, каким образом в период истекшего, столь при том продолжительного времени не появлялось таких обвинений. Много было сказано другого, тоже ложного и врагами, которым после пришлось стыдиться и, чуть не пав на колени, умолять простить их глупости, и они получили прощение. Но это нынешнее обвинение появилось, выждавши шестьдесят седьмого моего года.
3. Ведь нельзя же сказать, чтобы, будучи сделан, отзыв прошел незамеченным, как не прошли и прочие. В самом деле, наглости говоривших свойственно было не скрывать, и много у меня расположенных ко мне людей, от которых я бы узнал.
4. Что же? Надо ли полагать, что, будучи моложе, я умел быть сдержанным, а с годами испортился? Но естественным было бы обратное: если я и был навязчив прежде, теперь перестать быть таким. Время отличный учитель и исправитель.