65. Далее, я считаю своими, можно сказать, страны всей вселенной, и лучшие, и худшие, и становлюсь таким, каким меня делают её судьбы, но любящий вселенную не заслуживает ненависти.
66. Но если кто и ограничить меня заботою о родине, мне кажется, она страдает от переселения немалого числа лиц, которые, покинув свои города и дома, если это и в самом деле дома, и даже во сне не радуясь узреть родину, будучи пришлыми людьми, считают нужным властвовать над гражданами, при чем трепещут, как бы император не установил закона об ответственности за нежданные богатства.
67. Им не достаточно владеть нашим достоянием, но если даже кто станет винить судьбу, они гневаются, и тот, кто попрекнул, в их глазах, несносен. Разве не возмутительно до крайности, что вы дошли до такой откровенности, будучи теми, каковы есть?
68. Если же, будучи земледельцем и постоянно засевая землю, а жатвы никакой не получая, я стал бы поносить года, одно взявшие, другого не давшие, разве не досаждал бы я тем, кто это слышал ежегодно? Но как можно было не горевать при засухах, наводнениях, других недугах и убытке от самого посева?
69. Ведь если бы мать таяла от продолжительной болезни, следовало бы плакать, а когда отечество, которое должно быть дороже и матери, в плохом состоянии, неужто надлежало праздновать? Я знал, что поступок мой угоден божествам, получившим его в удел, а это, я уверен был, было справедливо. Итак, поступая право, я не творил беззакония.
70. Это одно заставляло столько говорить, не менее того другое: Я надеялся, что слово будет иметь некоторое воздействие, излечит и исправит, путем передачи его от одних к другим, пока оно достигнет до слуха государя.
71. Несчастьем моим было и то, что эта надежда моя оказалась тщетною. Обо всем другом скорее беседуют с государями те, кому предоставлена эта возможность, а не о таком важном предмете, и, минуя полезное, говорят то, чем рассчитывают угодить.
72. Да к чему пенять прочим? Даже самого префекта не подвиг я к заботе о куриях, сказав (что кого бы не привлекло на мою сторону?), что этот род превратится, если не будет у декурионов детей по отсутствию браков [22], по той причине, что звание декуриона рассматривается как крайнее бедствие.
{22 Срв. §.36, т. I, стр. 121, 2.}
73. Он же опровергнуть моих речей не мог, но в великом гневе отозвавшись дурно о трех или четырех из декурионов, считал, что выполнил все, что следовало, и снова погрузился в свое житье себе в удовольствие.
74. Что же еще остается? Молиться богам, чтобы они простерли руку помощи и святыням, и земледельцам, и куриям, и греческому языку и чтобы то, что неправо возросло, они смирили, а то, что не по заслугам — в пренебрежении, получило бы свое прежнее значение и стало мне поводом к радости вместо нынешнего огорчения.
К юношам о cлове (orat. III)
1. Ни вас никто не может обвинить за то, что вы требуете обычного слова, о вы, жаждущие славы, и для меня, полагаю, молчание имеет основание. Услыхав о нем, вы извините меня, а против тех, которые подвергли меня такой необходимости, очевидно, призовете тех богов, коим наиболее угодным является сочинение и произнесете речей.
2. Но я удивляюсь, что вы не смекнули сами, что вызвало отмену этого закона, и в свою очередь, что, сообразив, вы не заметили этого самого, и далее, что, усмотрев, вместо того, чтобы соблюдать спокойствие или выступить против виновных в этой мере, вы осмелились напомнить мне о речи.
3. Итак, раз вы не осведомлялись и не обрели, и от вас скрыты поступки моих обидчиков, то и вам нет возможности избежать обвинения в этой несправедливости, если вы спали, пока надо было бодрствовать, и когда надо было знать каждую подробность моих обстоятельств, не знали, и при том пребывая в одном со мною месте, будучи в своем обществе и ежедневно беседуя друг с другом и каждый не менее, чем себя, зная, конечно, своего товарища. Это было бы делом скорее пренебрежения ко мне, чем бездеятельности.
4. Итак я побеседую с вами, как с неслыхавшими ничего об этой мере, чему кто бы поверил?
Итак, если бы меня уличали в молчании по лености или беспечности, я бы стыдился, считая это недугом какого–нибудь негодного раба, для которого лежать и совсем или мало двигаться величайший из праздников.
5. На самом же деле, кто не знает, что меня винят друзья за труды на старости лет, за то, что я постоянно что–нибудь сочиняю и составляю речь, считая то слаще меда, и в моем недуге в сочленениях самое тяжкое для меня, что он мешает мне писать. Почему же, будучи в состоянии выполнить тот закон многими речами, я не захотел; но речи есть, а я их не исполняю.
6. Может быть, иной воображает, что я скажу о неправой оплате. Достаточно и этого, чтобы довести человека до раздражения и заставить молчать, — юноша, получающий от отца деньги с тем, чтобы снести их софисту, и одни из них употребляющий на кутеж, другие на игру в кости, третьи на удовлетворение половой страсти, иной раз выходящей из мерила законности. Затем, лишь он попрекнет его за бесстыдство, он врывается в нему, кричит, грозит, бьет, считает всех отбросами, требует, чтобы вступление его считали за вознаграждение.